В ханском шатре пахло кожей и чем-то сладким, от чего першило в горле. Ульяна стояла перед ханом, прижимая к себе сына, и ещё не знала, что через мгновение её жизнь расколется надвое.
Её муж, князь Глеб Андреевич, стоял по левую сторону от ханского возвышения. Тёмная борода у него отросла и спуталась, кафтан был чужой, незнакомый, а глаза — пустые.
Он не шагнул навстречу жене. Не посмотрел на сына.
Хан Тимур сидел на коврах, сложенных один поверх другого, грузный, немолодой, с лицом тяжёлым и неподвижным. По обе стороны от него стояли приближённые в богатых халатах.
Неспешно он что-то говорил толмачу. Худой, сутулый человек с бегающими глазами выслушал и повернулся к Ульяне.
— Мало. Мало привезла, княгиня. Князь твой остался должен, а ты привезла столько, что стыдно на это смотреть.
Хан Тимур повернулся к Глебу и неспешно заговорил. Толмач перевёл.
— Хан спрашивает: чем платить будешь, князь? Жена твоя мало привезла. Дань за тобой. Долг за тобой. Чем отдашь?
Глеб качнулся и рухнул на колени. Осел тяжело и грузно, подмял под себя полы чужого кафтана и едва не уткнулся лбом в ковёр.
— Нечем мне платить, — голос у него дрожал. — Всё отдал, что имел. Всю казну. Всё серебро. До последнего. Помилуй, хан.
Её сын, Данилка, дёрнулся. Ульяна почувствовала, как его тело напряглось под её рукой, и крепче сжала его плечо, не позволяя шагнуть к отцу. Ей самой смотреть на мужа, стоящего на коленях перед ордынским ханом, было стыдно.
Хан же молчал, разглядывая князя, лежащего у его ног. Потом повернулся и посмотрел на Ульяну и на сына, которого она прижимала к себе. От его масленого взгляда к щекам прилила кровь, и она опустила глаза, уткнувшись в ковёр.
Хан Тимур вдруг усмехнулся и что-то резко сказал. Его приближённые рассмеялись.
— Хан говорит... — толмач запнулся, будто не был уверен, что расслышал правильно. — Хан говорит: а может, жену отдашь? И сына? Коли согласен без них уехать — отпущу тебя, князь. Ступай к себе.
Ульяна прикипела взглядом к мужу. Она ждала, что тот вскинет голову. Поднимется на ноги и откажет ордынскому хану, но когда Глеб распрямился и облизал сухие губы, ей сделалось страшно.
В глазах мужа она увидела не гнев, не ужас — облегчение.
Глеб откашлялся.
— Жена мне навязана отцом её, князем Дмитрием, — сказал он. — Против воли моей, без любви и согласия. Забирай. Мне она не нужна.
Слова мужа ударили её в грудь, выбив весь воздух. Ульяна коротко, едва слышно ахнула и ещё крепче сжала ладони на плечах сына, удерживая Даниила, который вновь попытался шагнуть к отцу.
— А мальчишка так и вовсе на меня не похож, — добавил Глеб, поднимаясь с колен и отряхивая полы кафтана. — Ни лицом, ни статью. Весь в мать. Кто знает, от кого прижит.
Когда толмач перевёл, засмеялся весь шатёр. Кроме хана: тот разглядывал князя Глеба с едва заметной усмешкой, притаившейся в уголках губ.
Смех постепенно затих, а Ульяна всё стояла и не могла вдохнуть. В голове было пусто и звонко, будто кто-то ударил в колокол прямо над ухом. Она понимала, что надо что-то сказать, что-то сделать, но тело не слушалось, а горло сжалось так, словно кто-то стиснул его невидимой рукой.
Орда. Она останется в Орде. Одна, без мужа, без защиты, без серебра — всё, что было, уже лежало у ханских ног. С сыном, посреди чужого народа, чужой степи, за много вёрст от дома. А дома-то и нет больше, потому что дом — это княжество мужа, а муж стоит перед ней и отряхивает колени, и лицо у него спокойное, почти довольное.
Данилка замер. Не дёргался больше, не рвался. Стоял тихо, прижавшись к её боку, и она чувствовала, как часто-часто колотится его сердце.
— Глеб, — сипло позвала она и сама себя не узнала. — Глеб, прошу тебя...
Он не обернулся. Тогда она шагнула к нему и протянула руку, коснулась рукава ледяными, непослушными пальцами.
— Если не меня... забери хотя бы сына. Богом клянусь, он твоя кровь. Умоляю тебя...
Князь повернулся и впервые взглянул на жену.
И Ульяна отшатнулась, потому что на неё смотрел чужой человек. Глаза у мужа почернели, сделались злыми и маленькими, и лицо его стало нехорошим, страшным, будто из-под привычных черт вылезло наружу то, что он все эти годы прятал.
— Алёнка мне уж троих родила, — тихо процедил он сквозь зубы, чтобы слышала только она. — Пока ты одного еле-еле сподобилась. Не нужна ты мне. И щенок твой не нужен.
Он брезгливо выдернул рукав из её пальцев, словно стряхнул с одежды налипшую грязь и отступил на шаг.
Ульяна так и замерла нелепо с вытянутой рукой. Ненужная, нелюбимая жена. Очнулась она, когда за спиной всхлипнул Данилка. Лишь один раз, сквозь стиснутые зубы, словно взрослый муж. Ульяна вздрогнула, услышав.
Она опустила руку. Медленно, словно во сне, притянула к себе сына, обхватила его обеими ладонями, прижала к животу. Данилка уткнулся ей лицом в бок и замер.
Глеб выпрямился, одёрнул кафтан и повернулся к хану. Поклонился — низко, до самой земли, коснувшись пальцами ковра, как кланяются не равному, а хозяину.
— Благодарю тебя, хан, за милость твою, — сказал он громко, чтобы слышал весь шатёр.
Хан Тимур лениво, едва заметно кивнул, как кивают слуге, которого отпускают с глаз.
Глеб развернулся и пошёл к пологу. Ульяна смотрела ему в спину и не могла пошевелиться. Ноги вросли в землю, руки висели плетьми.
А потом из-под её рук к отцу рванул Данилка.
Метнулся так быстро, что она не успела перехватить. Мальчик пробежал через весь ханский шатёр и выкрикнул отчаянно.
— Батюшка! Батюшка, постой!
Глеб замер, и на мгновение — всего на мгновение — плечи его дрогнули. Ульяна это видела. Видела и ждала, затаив дыхание, вцепившись взглядом в его спину, потому что где-то в самой глубине ещё теплилось глупая, отчаянная надежда.
«Обернётся. Сына не бросит».
Глеб не обернулся.
Шагнул за полог и исчез в белом степном свете.
Данилка резко и остановился, будто налетел на стену, прикипел взглядом к колышущемуся пологу, за которым только что пропал его отец.
Ульяна подошла к сыну на негнущихся ногах, опустилась перед ним на колени прямо на ханские ковры и развернула к себе лицом. Данилка не плакал. Глаза у него были сухие, и в них стояло такое горе, от которого у неё перехватило дыхание.
Она прижала его к себе, обхватив обеими руками, и уткнулась губами ему в макушку, в тёплые русые вихры, пахнущие дорожной пылью и дымом.
— Я здесь, — прошептала она. — Я с тобой, сынок.
Ульяна спиной чувствовала на себе взгляды приближённых и ханской стражи, но продолжала крепко обнимать сына. Впрочем, вскоре Даниил отодвинулся от неё и сказал тихо.
— Вставай, мама. Запачкаешься.
Она оперлась на протянутую руку сына и поднялась на ноги. Полог, словно в насмешку, продолжал колыхаться, гонимый ветром, и Ульяна вдруг подумала о тех, кто остался снаружи.
Охранитель Ратмир, приставленный к ней отцом, когда она ещё была девчонкой. Перед тем как отправилась к мужу. Боярыня Настасья, нянька, возничие. Дружинники, которые ехали с нею через всю степь. Они-то ни в чём не повинны. Они ехали за своей княгиней... Духовник, отец Никон, который стоял позади неё в шатре с самого начала и видел всё своими глазами.
Ульяна посмотрела на Данилку. Лицо у него было белое, неживое, и губы сжаты в тонкую, упрямую полоску.
— Постой здесь. Мне... мне надобно попросить хана...
— Я с тобой пойду, матушка, — сказал мальчик и первым шагнул вперёд.
Когда они подошли, хан по-прежнему смотрел на неё. Всё с тем же цепким, внимательным прищуром, и ей вновь сделалось страшно от его липкого взгляда.
Но она кое-что задумала и хотела исполнить. Она — княгиня, должна радеть о своих людях. Потому Ульяна подошла к возвышению и поклонилась. Низко, как приходилось склоняться перед ордынским владыкой, но не так, как кланялся Глеб: не касаясь пальцами ковра, не ломая спину.
— Хан, — сказала она, и голос всё-таки дрогнул. Ульяна устыдилась, но упрямо договорила. — Муж мой ушёл. Я и сын — в твоих руках. Но люди, что приехали со мною, они здесь не по своей воле. Прошу тебя: отпусти их. Они тебе ни к чему, а мне за них перед Богом отвечать.
Толмач склонился к хану и зашептал. Хан слушал, не сводя с Ульяны глаз.
Она стояла перед ним и ждала. За её спиной отец Никон шептал молитву. В шатре всё ещё пахло чем-то густым и сладким, и у неё по-прежнему першило в горле.
Хан Тимур бросил всего несколько слов, и толмач сказал.
— Людей твоих Великий хан не тронет. Пусть едут. Но ты и сын останетесь.
Ульяна склонила голову.
— Благодарю тебя.
Слова дались ей тяжело, застряв поперёк горла, как рыбья кость. Благодарить человека, который только что забрал её жизнь...
Но Ульяна была княгиней и матерью. На её попечении остался единственный сын... Она сделает всё, чтобы его спасти.
Хан вдруг поднял руку, и шатёр притих. Он указал на Данилку и произнёс что-то коротко и властно.
— Хан велит мальчику подойти, — сказал толмач.
Ульяна похолодела. Рука сама потянулась к сыну, чтобы удержать, спрятать за спиной, но Данилка уже высвободился из её пальцев и шагнул вперёд.
Он подошёл к ханскому возвышению и задрал голову, потому что хан Тимур сидел высоко, а Данилка был всего-навсего восьмилетний мальчишка, доходивший взрослому мужу едва до пояса.
Хан с любопытством разглядывал его. Даже наклонился вперёд и упёрся локтем в колено, сощурив тёмные глаза. Затем он произнёс несколько слов.
Толмач перевёл.
— Хан говорит: отец от тебя отрёкся. Говорит, не его ты кровь. Что скажешь, мальчик?
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Преданная жена. Цена верности", Виктория Богачева❤️
Я читала до утра! Всех Ц.