— Господи, Женя, ну куда ты рулишь? Левее держи, там яма меньше! У меня спина не казённая, между прочим. И сумка упала. Варенье, кажется, тоже.
Машину тряхнуло. Женя вцепился в руль, будто в штурвал тонущего корабля, и виновато покосился в зеркало заднего вида.
— Прости, мам. Почти приехали.
Антонина Степановна фыркнула с присвистом, точно выпускала пар из перегретого чайника. За шесть лет замужества я выучила этот звук наизусть. Он означал: «Меня опять не ценят, везут как дрова, и вообще жизнь не удалась».
Мы подъехали к нашей девятиэтажке с облезлой краской и вечно открытой дверью подъезда. Домофон третий месяц ждал починки. Я вышла первой размять ноги. Свекровь выбиралась из машины, как оперная дива из кареты, — медленно, с паузами, опираясь на Женину руку.
— Третий этаж, и лифта нет? — её губы сошлись в узкую нитку. — Прелестно.
— Мы же говорили, мам, — пробормотал Женя, хватая её клетчатый баул. — Зато квартира большая.
— И ремонт свежий, — подхватила я с иронией, которую никто не заметил.
Антонина Степановна переезжала к нам жить. Её квартиру затопили соседи сверху, и теперь там шёл капитальный ремонт, переложенный на плечи Жениного двоюродного брата. У нас она планировала остаться «месяца на два, пока не просохнет». Я знала: это минимум полгода.
В лифте она продолжала аудит. Стены в подъезде — убожество. Лестница — крутая. Дверь в квартиру — скрипит.
— Надо петли смазать, Женечка. У тебя жена, что ли, не слышит?
Я стиснула челюсти и открыла дверь своим ключом.
В прихожей свекровь огляделась, как генерал перед наступлением. Сняла плащ, повесила его на мой крючок, сдвинув мою ветровку в угол.
— Так, — объявила она. — Мне нужна спальня. В зале я спать не могу — окна на восток, солнце бьёт в глаза. И телевизор вы в зале поставили, а я люблю в спальне. Женя, вы с Верой поживёте пока на диване. Молодые, вам полезно. Закаляет.
Я посмотрела на мужа. Он переминался, как провинившийся школьник, и кивал.
— Конечно, мам. Ты привыкла к комфорту. Вер, ну правда, потерпим немного.
Я поставила пакет на пол у порога. Потерпим. Немного. На диване. В собственной квартире, где каждая вещь куплена на наши деньги, где я красила стены и выбирала занавески, где моя мама помогала нам с первым взносом по ипотеке.
— Ой, не останавливайтесь! — Антонина Степановна уже распахивала двери. — Заселяйтесь! Вот эта комната — отлично. Обои, правда, кошмар. Зато кровать большая. Женя, занеси вещи!
Я поймала взгляд мужа. Он виновато улыбнулся и развёл руками — мол, мама есть мама.
— Только я тут жить не буду, — сказала я тихо, но так, что эхо ударилось о стены.
Свекровь замерла. Женя застыл с баулом.
— Что? — переспросила она. — Ты что сказала?
— Я говорю, что жить здесь не буду. В собственной квартире на диване, пока кто-то распоряжается как начальник. Спасибо, не надо.
Я подхватила чемодан, который мы так и не распаковали после вокзала, и вышла на лестничную клетку. Аккуратно прикрыла дверь — боялась показаться грубой. В голове шумело. Пальцы дрожали. Набрала сообщение мужу: «Ты выбрал маму — живи с мамой. А я выбираю себя».
Ступеньки кончились быстро. Я села на лавочку у песочницы и уставилась на детские формочки, забытые кем-то вчера. Пластмассовое ведёрко с поломанной ручкой. Интересно, дети в этой песочнице хоть раз слышали, как их мамы кричат в подушку? Наверное, нет. Дети должны копать песок, а мамы — молчать. Но я больше не могла молчать.
Чемодан стоял рядом — старый, со студенческих времён, с заедающей молнией. Ехать особо некуда. Мама в области, полтора часа на электричке. Подруги все с семьями. Ключи от машины лежали в кармане, но машина записана на Женю.
Дверь подъезда распахнулась. Женя выскочил босиком. В носках, по холодному апрельскому асфальту, где ещё лежали островки грязного снега. Он даже не заметил.
— Вера! Стой! Ты куда?
Подбежал, тяжело дыша, загородил свет.
— Ты с ума сошла? Что значит «выбрал маму»? Мы просто дали ей комнату, это же временно!
— Временно, — повторила я. — Жень, ты слышал, как она разговаривает? Вошла и начала командовать. Сдвинула мою куртку. Сказала «вы поживёте на диване». Даже не спросила, хочу ли я.
— Ну это же мама! Она такая. Вспыльчивая, но отходчивая. Привыкла быть главной, папы же нет.
— Вот именно. Привыкла быть главной у себя дома. Но это мой дом. Наш. И я не гостья в собственной квартире. Ты даже не попытался сказать ей, что мы сами решим, кто где спит. Просто кивнул.
Он сел рядом на мокрое дерево. Носки сразу потемнели.
— Вер, я не хотел скандала в первый день. Она устала с дороги. Думал, обсудим потом, когда уляжется.
— Потом — это когда? Когда она переставит посуду, потому что «так удобнее»? Когда начнёт учить меня стирать твои рубашки? Когда заявит, что я не так варю борщ, и встанет к плите сама? Жень, мы женаты шесть лет. Я знаю твою маму. Если сейчас не поставим границы, их не будет никогда.
Он молчал. Смотрел на мокрые носки. Я встала и взялась за ручку чемодана.
— Поеду к маме на электричке. Не хочу здесь находиться, пока вы не решите, кто в доме хозяйка. Я или Антонина Степановна.
— Вер, подожди. — Он схватил меня за руку. — Не уезжай. Я поговорю с ней. Серьёзно. Сейчас.
— Какими словами? «Мама, Вера обиделась»? Или: «Мама, это наша квартира, и мы будем жить так, как удобно нам, а не тебе»?
Он отпустил руку, потёр переносицу.
— Я скажу, что мы с тобой спим в спальне. А она в зале на диване. Он раскладывается, там удобно. И что мы втроём решаем, как жить. Не она одна.
Глаза у него покраснели — то ли от ветра, то ли от испуга.
— Я пойду с тобой, — сказала я. — Но говорить будешь сам. Если опять кивнёшь и сдашь назад, уеду без разговоров.
Он кивнул и пошёл к подъезду босиком. Я катила чемодан следом, колёсики громко стучали по ступенькам.
Дверь квартиры была открыта. Антонина Степановна стояла в коридоре, скрестив руки, и вид у неё был оскорблённый.
— Явились. Ну и что за цирк, Женя? Она тебе условия ставит, а ты бегаешь босиком? Может, ей ещё тапочки подать?
— Мам, — Женя набрал воздух, — мы хотим поговорить.
— Говори. Только она пусть сначала извинится за хамство.
— Вера не хамила, — тихо, но твёрдо сказал он. — Она сказала правду. Мы не можем жить так, как ты хочешь. Это наша квартира. Ты гость. Дорогой, любимый, но гость. Мы сами решим, кому где спать. Мы с Верой будем в спальне. Тебе постелим на диване в зале. Хочешь телевизор — там он и стоит. Это наш дом. И Вера здесь хозяйка. Такая же, как я.
Антонина Степановна замолчала так резко, что стало слышно, как на кухне капает кран. Она перевела взгляд с сына на меня, потом обратно. Лицо дрогнуло, губы сошлись в узкую полоску, но уже без привычного фырканья.
— Понятно. Значит, я мешаю.
— Ты не мешаешь. Ты наша мама. Но мы живём по своим правилам. Пожалуйста, не командуй. Просто поживи с нами, отдохни. Без указаний.
Она вздохнула, махнула рукой и пошла на кухню. Кран всхлипнул, ударил струёй о раковину — она налила воды из-под крана и выпила, хотя всегда требовала кипячёную. В этом было больше смирения, чем в тысяче слов.
— Ладно. Несите вещи в зал. Только одеяло дайте тёплое, у вас сквозняки.
Я выдохнула. Женя посмотрел с надеждой. Я кивнула.
Вечером сидели на кухне втроём. Я резала хлеб, Женя заваривал чай, свекровь молча смотрела в окно. Потом вдруг сказала:
— У вас форточка плохо закрывается. Надо резинку поменять.
И тут же добавила, поймав мой взгляд:
— Это не указание. Наблюдение. Я просто подумала вслух.
Я улыбнулась:
— Завтра Женя поменяет.
Она кивнула и взяла пряник. За окном стемнело. Чемодан мой так и стоял у двери, но теперь я знала: он останется там до лучших времён. А может, и навсегда.