Дверной звонок прозвенел в восемь вечера. На пороге стоял незнакомец с рюкзаком и сказал: «Алёна? Я брат твоего мужа. Поживу у вас пару месяцев».
Он сказал это так, будто сообщал прогноз погоды. Будто фраза «поживу у вас» была той же самой, что «передам соль». Алёна моргнула. Посмотрела на его стёртые кроссовки, на рюкзак, из которого торчал край смятой футболки. Пахло от него потом, дешёвым табаком и чем-то сладковатым, жевательной резинкой.
– Брат? – тихо переспросила она. – У Дениса брата нет. – Двоюродный, – парировал мужчина, уже просовывая ногу в щель между дверью и косяком. – Витька. Можно я войду? Ноги гудят.
Он вошёл без разрешения. Поставил рюкзак на её чистый, светло-серый диван. Огляделся. В квартире пахло лавандой и порядком. Каждая вещь лежала на своём месте.
– У тебя убрано, – констатировал Витя. – Это хорошо. Тогда, жить можно.
Алёна медленно закрыла дверь. Повернулась к нему. Руки сами сложились на груди, защитный жест. Она заставила их опуститься.
– На пару месяцев… это долго. У меня всего одна спальня. – На диване посплю, не вопрос! – он щёлкнул языком, как будто только что решил сложнейшую проблему. – Денис говорил, ты добрая. Не подведи.
Он разулся, оставив носки на полу рядом с диваном. Не те самые, в которых пришёл. Чистые. Видимо, переоделся в прихожей, пока она молчала. Алёна посмотрела на эти носки, потом на его лицо. Сделала глубокий, очень тихий вдох.
– Ну… раз родственник, – сказала она, и голос прозвучал немного надтреснуто. – Чай будешь?
Так он и остался.
Первый день был разведкой. Он ходил по квартире, открывал шкафы без спроса. «А что это у тебя? А это зачем?» Комментировал её фотографии. «О, а это ты молоденькая!» Пол скрипел под его тяжёлыми шагами. Вечером он включил телевизор на полную громкость. Смотрел стендап. Громко смеялся.
Алёна готовила ужин на кухне. Резала овощи ровными, одинаковыми кубиками. Руки не дрожали. Когда он, не дожидаясь приглашения, уселся за стол и начал чавкать, она лишь пододвинула к нему салфетку. Молча.
– Ты что, не ешь? – спросил он, смотря на её пустую тарелку. – Не голодна, – ответила она. – Устала. – Ага, – протянул он, не отрываясь от еды.
Ночью она лежала в своей спальне и слушала, как он ворочается на диване. Слушала очень внимательно. Как будто считала его вдохи и выдохи.
Утром он потребовал яичницу. «Чтобы с колбасой, да кусочки побольше». Она приготовила. Подала. Села напротив с чашкой чая.
– Витя, а ты надолго к нам в город? – спросила она вежливо, почти застенчиво. – Решаю вопросы, – буркнул он, не глядя. – С работой сложно? – Да, пофиг работа. Отдохнуть приехал. У тебя тут тихо, хорошо.
Он размазывал желток по тарелке куском хлеба. Алёна наблюдала. Её взгляд скользнул по его рукам, по старой, выцветшей татуировке на левой кисти. Он теребил её большим пальцем, когда думал, что на него не смотрят.
– А в детстве что не любили есть? – вдруг спросила она, как бы невзначай. Он фыркнул. – Да всякую дрянь. Холодец этот бабушкин, блин, с жилками. Меня от одного вида тошнило.
Алёна кивнула. Сделала маленький глоток чая. Больше не задавала вопросов.
На третий день она приготовила холодец. Прозрачный, с аккуратными кусочками мяса. Поставила перед ним на обед.
– О, холодок! – сказал Витя, но в его голосе не было радости. – Это ты зря старалась, я его не… – Это для гостя, – мягко перебила Алёна. – Традиция у нас в семье такая. Угощать тем, что сами любим.
Он покосился на неё. Сглотнул. Сел есть. Каждый кусок проглатывал с видимым усилием. Она сидела в комнате и вязала. Спицы постукивали ровно, метроном.
На четвёртый день был снова холодец. На пятый – тоже.
Он больше не комментировал. Ел молча, лицо постепенно приобретало землистый оттенок. По вечерам он стал пить. Принёс из магазина дешёвое пиво. Сидел на диване, смотрел в стену. Иногда бормотал что-то себе под нос.
И вот, уже ночью, он думал, что она спит. Алёна стояла в тёмном коридоре, прислонившись к стене. Не двигалась. Слушала.
– …с..ка, – бормотал он в тишине. – Все они с..ки. Сначала Маринка с её скрипкой… Чтоб ты сд..хла… На пластинках своих…
Он говорил долго, бессвязно, пьяно. Алёна слушала. Потом так же бесшумно вернулась в спальню.
На шестой день, убираясь в гостиной, она «случайно» задела полку с виниловыми пластинками, оставшимися от прежней жизни. Одна упала. Она подняла её, внимательно рассмотрела обложку. Классика. Скрипка.
– Ой, прости, – сказала она Вите, который дремал на диване. – Не разбилась? – Да положи ты её, – проворчал он, не открывая глаз.
Она положила. Но вечером, когда он сел смотреть телевизор, из динамиков её старой аудиосистемы вдруг полились скрипичные пассажи. Чистые, высокие, пронзительные.
Витя вздрогнул, будто его ударили током. Повернулся к колонкам. Лицо обездвижилось. – Выключи. – Что? – переспросила Алёна из кухни. – Выключи музыку! – его голос сорвался на крик.
Она вышла, вытерла руки о полотенце. Спокойно посмотрела на пульт. – А, это. Ну, она сама включилась, старая техника. Сейчас.
Она выключила. В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Он больше не смотрел телевизор. Сидел, уставившись в одну точку, и часто дышал.
Седьмой день начался с того, что он не вышел к завтраку. Алёна приготовила кофе. Постучала в его условную «дверь» – арку в гостиную. – Витя, кофе готов. Молчание. Потом шёпот, полный такой животной, необъяснимой паники: – Отстань.
Она не настаивала. Весь день он метался по квартире. Бродил из комнаты в комнату, трогал вещи, смотрел в окна. Взгляд его всё время натыкался на неё. Она занималась своими делами. Гладила бельё. Поливала цветы. Её движения были плавными, точными, как у хирурга или часовщика.
К вечеру он не выдержал. – Что ты со мной делаешь? – выпалил он, блокируя ей проход в коридоре. – Я? – она подняла на него глаза. Чистые, ясные. – Ничего. Гостя принимаю. – Ты… ты всё знаешь, да? Про холодец. Про музыку эту. – Что знаю? – она слегка наклонила голову. – А музыка просто включилась. – Враньё! – он кричал уже, трясясь. – Ты всё подстроила! Ты ненормальная!
Алёна не отступила ни на шаг. Просто смотрела. Молча. И это молчание, кажется, испугало его больше любого крика.
Он отпрянул. Побежал в гостиную. Начал сгребать свои вещи в рюкзак, запихивая их как попало, ломая молнии.
Она наблюдала с порога. Когда он, тяжело дыша, уже напяливал куртку, она мягко сказала: – Подожди. Подошла к шкафу в прихожей, достала оттуда аккуратный пластиковый пакет. – Твои носки. И ещё мусор, который ты в карманах оставил. Чтобы ничего не забыл.
Он выхватил пакет из её рук. Его глаза были круглыми, безумными. – Ты ненормальная, – прошипел он. – Ты всё спланировала. – Я просто хозяйка, – тихо ответила Алёна. – А хорошая хозяйка всегда следит, чтобы в доме было чисто. От всего лишнего.
Он выскочил за дверь. Она не стала его провожать. Стояла и слушала, как он бежит по лестнице, как хлопает дверь лифта. Потом наступила тишина.
Алёна медленно прошла в гостиную. Подошла к дивану. Сняла чехол. Отнесла в стирку. Вернулась, взяла тряпку и моющее средство. Начала мыть пол там, где он ходил. Весь, квадрат за квадратом.
Затем села на вымытый, уже свой диван. Взяла телефон. Нашла в черном списке номер с пометкой «Денис». Вытащила его оттуда. Написала сообщение. Тщательно подбирала слова, как подбирала кубики овощей неделю назад.
«Твоего брата выдворила. Следующий – ты, если появишься. Алёна.»
Отправила. Поставила телефон на стол. В квартире было тихо. Чисто. И снова пахло только лавандой и порядком.
Она подошла к окну, посмотрела на темнеющий двор. Уголки её губ дрогнули, приподнялись. Это не была улыбка радости. Это было выражение глубокого, холодного удовлетворения.
Он пришёл пожить пару месяцев. И сбежал через неделю. Не от её характера.
От её расчёта.
Приходилось ли вам так тонко и хладнокровно выставлять незваного гостя? Что стало решающим аргументом?
Буду рада вашим мнениям в комментариях. Поддержите канал, если хотите видеть больше таких историй.