— Мам, ну подпиши, чего ты время тянешь? Тебе в твои семьдесят эти метры только обуза, а нам с Игорем расширяться надо.
Кристина положила передо мной лист бумаги. Белый, холодный, как лед. И дешевую шариковую ручку — даже на нормальную не разорилась, хотя на пальце у неё блестело кольцо, купленное на «заначку» моего ушедшего мужа.
Я смотрела на неё. Кристина была мастером масок. Пять лет назад, когда Игорь привел её в наш дом, она была тихой мышкой. Пекла пироги, называла меня «мамочкой» и заглядывала в рот. А теперь... Теперь она хозяйка жизни. И моей сталинки в центре Москвы тоже.
— А где я жить буду, Кристиночка? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал по-стариковски надтреснуто. — У вас в пригороде до магазина три километра. А мне в аптеку часто надо, ноги-то не ходят.
Ой, мама, Кристина закатила глаза, ну какая аптека? Мы тебе доставку наладим. Там воздух чистый, сосны. Будешь на веранде сидеть, чай пить. Игорь тебе телевизор новый купит. Ты же хотела «Поле чудес» в цвете смотреть? Вот и будешь.
Мой сын Игорь стоял у окна. Он не поворачивался. Он всегда был таким — не любил конфликты. Проще было промолчать, пока жена заживо закапывает его мать.
— Игорь, сынок, ты тоже так думаешь? — позвала я его.
Он дернул плечом, но не обернулся.
— Мам, ну правда. Квартира огромная, потолки четыре метра. Тут одни счета за отопление как твоя пенсия. Зачем тебе это? Кристина права, нам нужно думать о будущем. Тёме в школу скоро, престижную...
О «будущем». Я вспомнила, как три дня назад зашла на кухню выпить воды. Кристина не слышала меня — она громко обсуждала по телефону с подружкой свои планы.
«Да какой загородный дом, Свет! Сдадим бабку в "Золотую осень". Ну, пансионат этот под Истрой. Да, там забор высокий, кормят кашей. Зато сталинку продадим за сорок миллионов и свалим в Дубай. Игорь уже ищет варианты. Главное — чтобы она эту бумажку подписала».
Я стояла тогда в темноте коридора и чувствовала, как по сердцу полоснули бритвой. «Золотая осень». Пансионат с высоким забором. За сорок миллионов.
— Ну, я подписываю? — я взяла ручку.
Кристина подалась вперед. В её глазах вспыхнул такой жадный блеск, что мне стало тошно. Она уже мысленно пересчитывала мои метры в квадратные дерихамы.
Я медленно поставила закорючку на листе. На пустом листе, который я подложила сверху, пока Кристина отвлеклась на звонок в дверь.
— Всё! — Кристина выхватила бумагу. — Наконец-то! Вадик, заноси коробки! Будем упаковывать этот хлам!
В дверях появился её брат, такой же ушлый малый. Он уже тащил огромные коробки с надписью «Мусор». Кристина кинулась к моему секретеру — дубовому, дедовскому.
— Этот шкаф на помойку, — скомандовала она. — Старьем воняет. И книги эти... Кому сейчас нужен этот Толстой? Сдадим в макулатуру.
Я спокойно встала. Колени на удивление не болели.
— Подожди, Кристина. Прежде чем ты выкинешь библиотеку моего отца, я хочу тебя кое с кем познакомить.
Я подошла к двери в малую комнату и открыла её.
— Геннадий Сергеевич, вы всё слышали?
Из комнаты вышел седой мужчина в строгом костюме. Кристина застыла с томиком «Войны и мира» в руках.
— Слышал, Ольга Николаевна. И видел. Видеофиксация велась на протяжении всего разговора, — Геннадий Сергеевич положил на стол папку с гербом.
— Это еще кто? — взвизгнула Кристина. — Игорь, что происходит?!
— Это мой нотариус, — ответила я. — И старый друг твоего отца, Игорь. А то, что ты сейчас схватила, Кристина, — это чистый лист с моей подписью. Можешь на нем список продуктов написать. Потому что отказ от доли в этой квартире оформляется не на коленке, а в присутствии нотариуса. И я его оформлять не собираюсь.
Игорь наконец-то повернулся. Его лицо было белым, как мел.
— Мам, ты что... Ты нас обманула?
— Нет, Игорь. Это вы решили, что я выжила из ума. Вы решили, что меня можно сдать за забор с кашей, а мою жизнь пустить с молотка.
Я посмотрела на Геннадия Сергеевича. Он кивнул и открыл папку.
— Согласно новому завещанию и распоряжению собственника,, начал он своим скрипучим, официальным голосом,, Ольга Николаевна лишает Игоря Вадимовича права пользования данной жилплощадью. Также вносятся изменения в наследственное право на вторую квартиру в Хамовниках, о которой вы, молодые люди, видимо, не знали. Всё имущество переходит в доверительное управление фонду, а после — в полную собственность государства, если не будут соблюдены условия пожизненного содержания Ольги Николаевны.
— Какая квартира в Хамовниках?! — Кристина чуть не задохнулась. — Игорь, ты говорил, у неё ничего больше нет!
— А я и не говорила, — я улыбнулась. — Я сдавала её десять лет и копила. Думала — внуку на университет. Но теперь я вижу, что Тёму лучше воспитывать вдали от таких «педагогов» как ты.
Я подошла к входной двери и открыла её.
— Вадик, коробки свои забери. Они тебе пригодятся, когда будешь вещи сестры перевозить. Игорь, ключи на стол. Прямо сейчас.
— Мам, ну ты чего... Мы же пошутили про пансионат! — Игорь сделал шаг ко мне, но Геннадий Сергеевич преградил ему путь.
— Это была очень плохая шутка, Игорь. Сумка с твоими вещами уже в коридоре. Там твои детские альбомы и та самая курточка, которую ты так любил в первом классе. Забирай. И ищи себе жилье. Сталинка, знаешь ли, слишком дорогое удовольствие для тех, кто не умеет ценить мать.
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире стало очень тихо. Геннадий Сергеевич посмотрел на меня с сочувствием.
— Оля, ты как?
Я подошла к секретеру, провела рукой по прохладному дубу.
— Знаешь, Гена... Мне кажется, я только что сбросила с плеч не сталинку, а огромный мешок камней. Поставь чайник. Будем Толстого читать. В тишине.
