Я отложил телефон, и экран, погаснув, оставил на подушке тёмный прямоугольник — отпечаток чужой жизни. Прочёл про выход в Париж, и вспомнилось. Не Париж, нет — совсем другое место, другая ночь, другой я. Тот, который сидел на пластиковой скамье в барселонском аэропорту Эль-Прат и пытался понять, что делать с собой, со своим голодом и с задержавшимся рейсом.
Барселона. Конец августа, две тысячи четырнадцатый год. Рейс домой — в полдвенадцатого вечера. Я记得 точно, потому что билет торчал из нагрудного кармана рубашки, и я доставал его каждые десять минут, словно надеялся увидеть другое время вылета. Одиннадцать тридцать вечера. К этому часу аэропорт практически полностью угомонился, потух и расползся по швам: закрылись буфеты, бутики и прочие лавочки, incentivированные лишь потоком транзитных пассажиров. Выключились автоматы с напитками — они просто погасли, перестав манить цветными кнопками и обещать холодную газировку. Кое-где погасили и свет, оставив только тусклые дежурные лампы, которые бросали на пол жёлтые, болезненные круги.
Испанцы не психи — ночами работать. Это их философия, их отношение к жизни, которое я тогда, признаюсь, воспринимал с обидой и лёгким раздражением. Сидеть в пустом терминале, слушать гул кондиционера и собственный желудок — занятие не из весёлых. Особенно когда этот желудок начинает требовать своё.
И тут — бац — на табло наш рейс перещёлкивается на "DELAYED". Ожидаемое время вылета — полвторого. Одначе. Это слово, пришедшее откуда-то из глубины памяти, из какой-то прочитанной книги или услышанной истории,最适合 описывало мою ситуацию. Одначе. Вот так просто — и всё изменилось. Обед гостиничный давно выветрился, оставив после себя лишь смутное воспоминание о какой-то рыбе и салате из рукколы. Ужин — гостиничный же сухпай, выданный на ресепшене с извиняющимися улыбками, — подходил к стадии эвакуации из организма, а на его место вселялся голод. Пока ещё лёгкий, почти незаметный, как утренний туман. Пока лёгкий — ибо в серьёзном оголодании я зело страшен становлюсь, есть парочка живых свидетелей, которые могут подтвердить. Один из них — мой бывший коллега, с которым мы застряли в командировке в Новосибирске на три дня без денег и карт. Он потом говорил, что никогда не видел меня таким. Никогда.
А паспортный контроль, таможню и прочую ересь мы уже час как прошли. Это означало одно: я находился в так называемой "чистой зоне", откуда выбраться можно было только самолётом. Или — теоретически — с помощью пограничников, которые сидели в стеклянной будке метрах в тридцати от меня. Они сидели там, двое, молодые ещё парни, и о чём-то переговаривались, иногда поглядывая на редких пассажиров, бродящих по терминалу.
Я встал со скамьи. Ноги гудели после целого дня хождения по городу — я решил не тратить последний день на сидение в отеле, и правильно сделал, но теперь расплачивался за это усталостью. Пластик подо мной был холодным, неприятным, и я с облегчением почувствовал, как кровь приливает к затёкшим бёдрам.
Иду шакалить. Это слово — "шакалить" — пришло откуда-то из армейского прошлого, из рассказов знакомых, служивших в горячих точках. Оно означало искать что-нибудь, что плохо лежит, или просто — искать. Я шакалил. Искал. Ничего не находил, кроме двух пограничников, которые меня ну ничем не утешили, даже пожрать у них с собой не было — я проверил, подошедши к их будке и заглянув внутрь с надеждой. На столе — только стопка бумаг, какая-то рация и пустая пластиковая бутылка из-под воды. Всё. Ни бутерброда, ни яблока, ни даже жалкого пакета чипсов.
Говорю — ребят, сейчас помирать начну, где тут есть что закинуть на топку? Голос мой звучал жалобно, я слышал это сам, но мне было уже всё равно. Голод — он так действует. Стирает гордость, стирает стыд, оставляет только одно желание — набить желудок чем угодно.
А они мне — нууу, ближайший ресторан на первом выезде с трассы. Только мы тебя не выпустим, у тебя виза погашена и штампик о вылете мы сами ставили. А буфеты, не изволь беспокоиться, в десять утра откроются как штык. Один из них — тот, что пониже ростом, с усиками, которые ему совершенно не шли, — даже улыбнулся. Добро так улыбнулся, по-человечески. Но от этого не легче.
Я оглянулся на соседний отстойник — там кипели и перешучивались бывшие соотечественники, обсуждавшие, как на посадке в Тель-Авиве пронести купленный тут хамон. Огромный свинячий копчёный окорок, завёрнутый в несколько слоёв бумаги и плёнки, лежал у них на коленях, и они поглядывали на него с нежностью, как на ребёнка. Или на бомбу замедленного действия. Хамон в Тель-Авиве, к встречающему их ребе — это была проблема, но пока они её не решали, а просто смеялись, представляя лицо раввина при виде этого великолепного куска свинины. Я усилием воли подавил желание убивать. Или — что было бы честнее — отобрать хамон и съесть его прямо здесь, с костями и бумагой.
Накурил испанцам в отместку в сортире так, что едва нашёл выход. Хвалёные датчики дыма, похоже, отключились вместе с обслугой. Я сидел в кабинке, курил одну сигарету за другой — у меня оставалось ещё полпачки каких-то испанских, купленных в ларьке перед контролем, — и думал о том, как несправедливо устроен мир. Вроде бы цивилизованная страна, европейский аэропорт, а человека покормить некому. Двадцать первый век, технологии, глобализация — а я сижу в туалете и травлю себя никотином, потому что еды нет.
Вышел. Воздух в терминале был затхлым, кондиционированным, безвкусным. И что я увидел! Два погранца закрыли свой пост на ключ и с портфелями — обычными такими, чёрными, кожаными, какие носят офисные работники по всему миру, — чопают к выходу. Чопают — хорошее слово, верное. Они именно чопали, не шли, не шагали, а двигались с такой спокойной, уверенной поступью людей, которые знают, что их ждёт домашний ужин и тёплая постель.
Путь свободен! Но... неуверенность в безопасности своей пятой точки вынудила догнать ребят. Я почти бежал, стуча ботинками по блестящему полу, и эхо моих шагов разносилось по пустому терминалу, ударяясь о стеклянные стены.
Спрашиваю — пасаны, а что мне будет, если я сейчас в ресторацию мухой метнусь? Голос мой звучал уже не жалко, а как-то отчаянно-деловито. Мол, давайте рассмотрим варианты, взвесим риски.
Нууу, если у Вас полицейский проверит документы, то вряд ли Вам дадут новый Шенген, — поразмыслив, отвечает один. Тот, который повыше, с залысинами и усталыми глазами. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, и я понимал, что он не пугает, а просто констатирует факты. Давайте я Вам въездной штамп ещё раз поставлю? — и ставит портфель на ступеньку.
Включаю остатки застилаемых голодом мозгов. Въездной штамп! Наши родимые погранцы за него гланды через задницу мне вытащат без наркоза. Это если ещё просто вытащат, а не отправят куда подальше с позором и пожизненным запретом. Я представил лица сотрудников консульского отдела, которые будут рассматривать мою заявку на следующую визу. "Так, гражданин, а это что у нас? Два выездных штампа и один въездной? И всё в одну ночь? Объяснитесь". И что я им скажу? Что голодный был? Что испанские пограничники разрешили?
А полицейский в Барселоне, внезапно проверяющий в полночь у меня документы — это фантастика. Но фантастика страшная, потому что в ней есть доля правды. Мало ли что взбредёт в голову какому-нибудь местному стражу порядка, которому не спится и который решит проверить, что это за тип бродит по ночному городу с голодными глазами.
Не, говорю, спасибо, я так как-нибудь. Может, и переживу как-нибудь. Хотя, честно говоря, перспективка была тёмная. Сидеть ещё полтора часа, а то и больше — кто знает, насколько задержат рейс, — с пустым желудком и головной болью.
Выходим. Все трое. Я — за ними, как привязанный, словно они мои последние надежды. А такси-то — неееету. Кто ж будет дежурить у закрытого аэропорта, хоть он и открыт настежь? Стоянка пустая, только одинокий фонарь бросает тусклый свет на асфальт. Где-то вдалеке, за забором, проехала машина, мелькнула фарами и исчезла. Ночь, Испания, конец августа. Жара ещё не спала, воздух был густым и липким, и я почувствовал, как по спине течёт пот.
Тут меня трогает за плечо — кто?! — один из погранцов. Я вздрогнул, обернулся. Он стоял совсем близко, и в тусклом свете фонаря его лицо казалось старше, чем в терминале. Усталое лицо человека, который отработал смену и хочет домой.
Мы, говорит, сами закусить собираемся. Подбросить тебя до ресторана? И улыбается. Усиками своими шевелит, и улыбка у него добрая, настоящая. Не служебная, не дежурная, а человеческая.
Я кивнул. Что я мог сказать? Спасибо? Это было бы мало. Я просто кивнул и пошёл за ними к парковке, где среди десятков пустых мест стояла их машина — обычная "Сеат", серебристая, с небольшим пробегом и пятном птичьего помёта на крыше. Мы сели. Я — сзади, погранцы — спереди. В машине пахло кофе и какими-то духами, может быть, женскими — может быть, жену одного из них везли утром на работу.
Они говорили между собой по-испански, быстро, неразборчиво, и я не понимал ни слова, но интонации были мирными, домашними. Они обсуждали что-то бытовое — может быть, покупки, может быть, детей, может быть, планы на выходные. Я сидел сзади и смотрел в окно. Барселона ночью. Пустые улицы, тёмные витрины, редкие фонари. Город спал, и только мы ехали по его венам, три ночных призрака в серебристой машине.
Ресторан оказался небольшим заведением на окраине, у самой трассы. Неоновая вывеска мигала, обещая "TAPAS" и "VINO", и я чуть не расплакался от счастья. Мы вошли. Внутри было светло и пахло жареным мясом, чесноком и оливковым маслом. Запахи, от которых у меня потекли слюнки и голова пошла кругом.
За стойкой стоял мужчина лет пятидесяти, с усами — испанцы, видимо, любят усы — и салфеткой протирал бокалы. Он поднял на нас глаза, кивнул погранцам — знакомые, значит, бывают тут регулярно — и вопросительно посмотрел на меня.
Что будете? — спросил он на испанском, но я понял. Жестами, мимикой, всем своим видом он спрашивал — чего изволите?
Всё, — сказал я. Всё, что у вас есть. Мясо, сыр, вино, хлеб. Всё. И он понял. Кивнул, исчез на кухне, и через минуту начали появляться тарелки.
Хамон — тонко нарезанный, почти прозрачный, с мраморным рисунком жира. Сыр — твёрдый, ломтями, с ореховым привкусом. Хлеб — свежий, ещё тёплый, с хрустящей корочкой. Оливки — крупные, зелёные, в масле и травах. И вино — красное, густое, в простом графине.
Я ел. Ел жадно, быстро, не разбирая вкуса, просто набивая рот едой. Погранцы сидели рядом, пили кофе — они, оказалось, уже ели дома, перед сменой, и пришли сюда просто составить мне компанию — и переглядывались с улыбками. Они видели такое раньше. Голодных пассажиров, застрявших в аэропорту. Знали, как это бывает.
Потом я расслабился. Вино сделало своё дело — голод отступил, уступив место приятной истоме. Я заказал ещё — уже себе, им тоже, хотя они отказались, — и мы разговорились. Плохо, на смеси русского, английского и жестов, но разговорились. Они рассказали, что работают пограничниками уже лет десять, что любят свою работу, но устали от бесконечного потока туристов. Что лето — самое тяжёлое время, что они мечтают об отпуске, о море, о тишине. Один — тот, что с усиками, — показал фотографию дочери, маленькой девочки с тёмными кудрями и улыбкой во всё лицо. Ей было пять лет, и она ждала папу домой.
Я рассказал о себе немного. О командировке, о работе, о том, как устал от дорог и аэропортов. Они кивали, понимали. Все устают. Все хотят домой.
Полчаса — и я припер в аэропорт мешок жратвы, пару хорошего винца, сам нажрался под завязку, любимую накормил. Любимую — это я про жену, которая ждала меня дома, в Москве. Я купил ей подарок в беспошлинной, но это было до задержки, до голода, до всей этой истории. А теперь у меня был ещё и мешок еды, которую мы могли бы разделить, если бы её пропустили на борт. К счастью, пропустили. Испанцы — они душевные люди.
Мы попрощались у входа в терминал. Я пожал им руки, сказал "gracias" — единственное испанское слово, которое знал наверняка, — и они уехали. Серебристый "Сеат" растворился в ночной темноте, оставив меня одного перед входом в аэропорт.
Внутри ничего не изменилось. Те же тусклые лампы, тот же гул кондиционера, те же одинокие фигуры пассажиров на скамьях. Только теперь я был сыт. И пьян. И счастлив.
Улетели-таки со скрипом. Рейс задержали ещё на час, до двух тридцати, но я уже не замечал времени. Сидел в углу, пил вино из горлка — охрана не возражала, им было всё равно, — и думал о том, какая всё-таки хорошая страна Испания. Не идеальная, нет. Со своими проблемами, со своей неторопливостью, которая иногда бесит. Но с душой. С человеческим отношением к людям.
Я вспомнил эту историю сегодня, когда прочитал про выход в Париж. Другая страна, другой город, другие люди. Но что-то общее было. Может быть, то, что в любой точке мира можно найти помощь, если попросить. Можно найти людей, которые накормят, подвезут, просто поговорят. Людей с усталыми глазами и добрыми улыбками.
Самолёт приземлился в Шереметьево утром. Москва встретила меня серым небом и мелким дождём, но я не расстроился. Я был дома. С мешком испанской еды, с бутылкой вина, с воспоминаниями о двух пограничниках, которые накормили голодного русского туриста в барселонском аэропорту.
Жена встречала меня у выхода. Обняла, поцеловала, спросила — как прошло. Нормально, сказал я. Всё нормально. Только голодный был. Очень голодный. Но меня накормили. Испанцы. Пограничники.
Она посмотрела на меня с недоверием, но потом увидела мешок с едой, бутылку вина, и улыбнулась. Поняла, что я не вру. Что была история, которую я расскажу позже, когда мы будем сидеть на кухне и делить хамон, купленный в маленьком ресторане на окраине Барселоны.
Хорошая страна Испания. Я бы вернулся. Обязательно вернулся бы. Не ради хамона, не ради вина, не ради солнца и моря. А ради того чувства, которое я испытал той ночью. Чувства, что мир не так уж плох. Что в нём есть место доброте. Простому, человеческому отношению, которое не зависит от границ, паспортов и виз.
Я допил кофе, отставил чашку и посмотрел в окно. За стеклом — серый питерский день, дождь, прохожие с зонтами. А где-то там, в другой жизни, в другой реальности, стоит серебристый "Сеат" на парковке барселонского аэропорта, и два пограничника с усталыми глазами решают, подвезти ли им голодного русского до ресторана. И я знаю, что они решат. Они решат — да. Потому что они испанцы. Потому что они люди.
Хорошая страна Испания. Точно говорю.
