Слушай, я тебе сейчас такое расскажу… Ты только сядь. Нет, правда, сядь, а то упадешь. Я в этой деревне тридцать лет живу, всякое видала, но чтобы такое… Ладно. Давай по порядку, только ты мне потом скажи — я сошла с ума или нет?
Значит, Семен. Мужик как мужик. Ручищи — во, трактор в одиночку чинит, сено мечет так, что молодые завидуют. Настасья его — городская, из Волгограда привез, тихая такая, завсегда в платочке ходит, глазки в пол. Двое ребятишек, дом — полная чаша. Жили — не тужили.
А тут март. Ты ж знаешь, что в марте с мужиками делается? Это ж не просто весна, это такое… Ну, в общем, бешенство какое-то. Кровь кипит, башка кругом идет, и каждый норовит на сторону потянуться. Я уж своих трех похоронила, мне проще — я сверху смотрю да смеюсь.
Семен начал пропадать. Сначала на час, потом на два, потом до ночи. Настасье: «Трактор чиню, лопатой чищу, сено к родне повез». А родня-то вся в городе, мы ж знаем. Настасья мне звонит: «Теть Глаш, не видали Семена?». Я говорю: «Нет, касатка». А сама видела.
Иду я это как-то от коровника. Собаки брешут, луна — во, как блюдо. И вижу: за мастерскими, у старых гаражей, две фигуры. Семен и Машка-ветеринарша. Эта Машка — бестия, лошадей валит одним движением, мужики от нее шарахаются, но и тянутся, как пчелы на мед. Стоят они, обнявшись, и Семен ей, голосом, которого я у него отродясь не слыхала — хриплым, низким:
— Машка… да убежим с тобой. К черту все. Настасья, дети… все брошу. Ты для меня — свет в окошке.
А Машка смеется, грудью так:
— Бросишь? А Настасья твоя, тихоня?
— Она поймет, — говорит Семен. — Она добрая.
Я тогда подумала: «Ну, Семен, ну дурак. Добротой-то как раз и не шутят».
Ну, думаю, надо Настасье сказать. Не сказать — грех. Сказать — тоже грех. А на утро гляжу — Настасья идет по улице, бледная, глаза сухие, губы поджаты. Я к ней: «Насть, что случилось?». А она: «Всё знаю, теть Глаш. Сама вчера сходила. Всё видела».
Я ахнула. Думаю, ну всё, сейчас будет война. Деревня наша — она как пороховая бочка, чуть что — вся улица горит.
А Настасья улыбнулась. Тихо так, страшно.
— Ничего, — говорит, — теть Глаш. Я сама разберусь.
И ушла.
И тут, слушай, начинается самое интересное. С этого места у меня мурашки по коже, когда вспоминаю.
Семен домой приходит — а там ужин на столе, дети накормлены, в бане натоплено. Настасья сидит, шьет, улыбается.
— Устал, Семен? Иди мойся, поешь.
Он аж поперхнулся. Думал — скандал будет, а тут тишь да гладь. Сидит, ест, на жену косится, а она ласковая такая, предупредительная. Чай ему наливает, плечико трет.
— Ты, — говорит, — Семен, не надрывайся так. Работа — она не волк. Отдохни лучше в выходные. Сходи куда, проветрись.
Семен глазами хлопает. Настасья продолжает:
— Вон в районе, говорят, ярмарка будет. Съездил бы, поглядел.
— А ты? — спрашивает Семен.
— А я с детьми посижу. Мне ж шить надо, заказов много.
Ну, Семен и поехал. Только не на ярмарку, а к Машке. А Настасья ему вслед смотрит и улыбается. Я из окна гляжу — аж жутко мне стало. Такая улыбка… нехорошая.
Проходит неделя. Семен совсем обнаглел. Может, ночует дома, а может, и нет — мы уже сбились считать. Настасья спокойная, детей в садик отводит, шьет, улыбается. Бабы наши шепчутся: «Что ж она, дура такая, терпит?». А я молчу. Потому что видела я таких тихих. Они, когда терпят, — это страшно. Это как бомба, у которой запал тлеет.
И вот, в субботу, Семен опять собрался. Настасья ему узелок с едой собрала, поцеловала в щеку.
— Ты, Семен, не спеши. Развейся.
Он уехал. А она — к телефону. Звонит кому-то, шепчет. Я через забор слышу:
— Да, все готово. Как договорились. Завтра в полдень. Ничего не бойся, я все взяла на себя.
Я тогда подумала: «Господи, да что ж она задумала-то?».
На следующий день — воскресенье. День такой солнечный, снег тает, капель звенит, воробьи орут. И вдруг — машина. Не наша, не районная, а большая такая, черная, с тонированными стеклами. Подъезжает к дому Семена и Настасьи. Я аж присела у окна.
Из машины выходят двое. В костюмах, при галстуках, в деревне таких отродясь не видали. Один — молодой, высокий, с портфелем. Второй — постарше, с бородкой, в очках. Настасья выходит к ним на крыльцо, здоровается, целует того, что с портфелем, прямо в щеку. Он ей цветы дает. Розы. В марте, понимаешь? Розы!
Я чуть инфаркт не хватила.
Они заходят в дом. Часа два сидят. Потом выходят, двое этих садятся в машину и уезжают. А Настасья стоит на крыльце, улыбается, машет им вслед.
Я — к ней через забор:
— Настя! Кто это был?
Она ко мне оборачивается, глаза — как два василька, светятся.
— А это, теть Глаш, риелторы. Из Волгограда.
— Какие еще… риелторы?
— Ну, которые квартиры продают. Я, теть Глаш, квартиру свою в Волгограде продала. Ту, что мне от бабушки досталась. Давно уже. И дом этот продаю.
Я стою, рот открыла. А она продолжает:
— Я ж городская, теть Глаш. Я здесь, в этой деревне, уже надышалась. Муж гуляет, куры, огород, корова эта… Надоело. Я детей в город заберу. Там школа, там кружки, там люди нормальные. А Семен… ну что Семен? Пусть остается. Ему здесь хорошо. С Машкой своей, с трактором, с коровой.
— Да как же так? — говорю. — А он?
— А он, — говорит Настасья, — узнает сегодня вечером. Я ему записку оставлю. И документы. На развод.
Я так и села на лавку.
— Насть, да ты что… А дом? А хозяйство?
— Дом, теть Глаш, уже продан. Покупатели — хорошие люди, из города, под дачу. Они и корову заберут, и курей, и трактор. Всё в комплекте. Как есть. А я с детьми — завтра в Волгоград. Квартира там уже ждет, ремонт сделан, школа рядом.
Она мне руку пожала, развернулась и ушла в дом. А я сижу, и у меня в голове не укладывается. Она ж, выходит, полгода это готовила! Пока Семен у Машки под окнами серенады орал, она документы оформляла, покупателей искала, квартиру в городе готовила. А он-то думал, что она терпит, прощает, ждет…
Вечером Семен вернулся. Счастливый, от Машки, с гостинцами. Заходит в дом — а там пусто. Детских вещей нет, Настасьиных нет. На столе — конверт. Он открывает, читает, и, говорят, такой крик по деревне пошел, что у меня в избе стекла задребезжали.
Прибегаю я, а он сидит на пороге, белый как стена, в руке бумажку сжимает.
— Уехала, — говорит. — С детьми. В город. Дом продала. Всё продала. Корову, трактор, всё.
— А ты чего хотел-то? — говорю. — Ты ж к Машке собирался. Вот и собирайся теперь. Только Машка-то твоя, говорят, уже с участковым новым шашни крутит. Ты ей не нужен. Ты так, игрушка весенняя.
Семен завыл. По-настоящему завыл, как собака на луну. И полез обниматься ко мне, пьяный уже.
— Теть Глаш! Верни её! Что ж я теперь делать-то буду?
— А что ты делал? — говорю. — Ты ж, Семен, кот мартовский. Ты орал под чужими окнами, а своё потерял. Теперь вот и сиди.
Он тогда вскочил, к трактору кинулся. Думал, в город догонит. А трактор-то уже не его. Хозяева новые приехали, ключи забрали. Стоит Семен посреди двора, в одной телогрейке, а вокруг чужие люди вещи выгружают. И, говорят, заплакал он. Мужик здоровый, а плачет.
А Настасья… Настасья мне потом из Волгограда звонила. Спрашивает:
— Теть Глаш, как он там?
— Да никак, — говорю. — К Машке ходил, та его выгнала. На ферму устроился, живет в бывшем твоем доме, но уже как работник. Хозяева новые его оставили — скот убирать.
— Ну и хорошо, — говорит. — Пусть работает. Ему полезно.
И смеется. Так весело, звонко, по-городскому.
— А ты, теть Глаш, — говорит, — приезжай к нам в гости. Квартира большая, места всем хватит.
— Приеду, — говорю. — Обязательно приеду.
Вот такая история, родимый. А ты говоришь — кот мартовский. Кот-то кот, да только в этой истории главный кот — не Семен. Главный кот — Настасья. Тихая, незаметная, в платочке. Сидела, ждала, улыбалась. А сама, понимаешь, всё уже решила. И дом продала, и мужика бывшего пристроила. Как говорят у нас в деревне: «Не буди лихо, пока оно тихо».
А мурашки-то у тебя по коже? То-то. Я ж тебе говорила: в нашей деревенской жизни не бывает простых историй. Тут каждый сам себе режиссер. Кто-то думает, что он кота валяет, а он оказывается — мышь. В мышеловке.
Ступай теперь. Да Настасье, если встретишь когда, — не говори, что я тебе всё рассказала. А то она мне при встрече так улыбнется… Я ж теперь её улыбок боюсь. Страшная вещь — тихая баба, которая улыбается, когда муж у чужой крыльцо топчет. Она уже всё придумала. Уже.
Вот так-то.