Они приехали в пятницу, через месяц после похорон.
Я видела их машину со второго этажа — бежевая «Лада», знакомая до последней царапины на бампере. Свекровь Нина Аркадьевна и её сестра Тамара Аркадьевна, которую все называли просто Тамарой. Они всегда ездили вместе, эти двое. Как будто одна без другой не могла сделать ничего по-настоящему серьёзного.
Я отошла от окна. Поставила чайник. Открыла холодильник, посмотрела внутрь без цели и закрыла.
За месяц я научилась жить в тишине квартиры, где жили мы с Андреем восемь лет. Научилась не оглядываться на его кресло у телевизора. Научилась варить кофе на одну чашку. Научилась засыпать без звука его дыхания рядом.
Восемь лет — не восемнадцать. Но это были мои восемь лет. Хорошие.
Андрей умер от инсульта в сорок шесть. Быстро. Без предупреждения. Врачи сказали, что это иногда так бывает — человек просто не просыпается.
В дверь позвонили.
Нина Аркадьевна была маленькой, плотной женщиной с короткой стрижкой и привычкой говорить так, будто она уже приняла решение, а тебе остаётся только согласиться. Андрей был похож на отца — высокий, светловолосый, с мягким характером. На мать не был похож совсем. Это меня всегда немного удивляло.
Тамара была её копией, только на два года старше и с более громким голосом.
Они вошли, не сняв пальто. Огляделись.
— Ну как ты, — сказала Нина Аркадьевна.
— Справляюсь, — ответила я. — Проходите, чай поставила.
Тамара прошла в комнату. Я слышала, как она открывает дверцы книжного шкафа. Не спрашивает — просто открывает. Это меня не удивило. Я ждала чего-то подобного.
Нина Аркадьевна прошла на кухню. Садиться не стала. Встала у стола, положила руки на столешницу. Посмотрела на меня.
— Соня, — начала она. — Надо поговорить серьёзно.
— Я слушаю.
Чайник начал закипать. Я не отводила от неё взгляда.
Разговор был такой, какого я ожидала.
Нина Аркадьевна говорила о вещах Андрея. О том, что надо разобрать. О том, что часть вещей — семейные, памятные. Инструменты в кладовке — ещё от его деда, надо вернуть в семью. Шкаф в спальне — тоже дедовский, её муж привёз его сюда своими руками, когда мы переехали, и она хочет его забрать. Картина в коридоре — Андрей рисовал в юности.
Я слушала.
Тамара появилась в дверях кухни. В руках у неё была шкатулка — тяжёлая, кожаная, с латунными углами. Та самая, что стояла у Андрея в нижнем ящике стола, всегда закрытая на ключ.
— А вот это что? — спросила она.
Я не ответила сразу. Смотрела, как она держит её двумя руками — чувствует вес, чуть приподнимает, прикидывает.
— Поставьте на место.
— Тяжёлая, — сказала Тамара. Голос стал другим — чуть тише, чуть внимательнее. — Что внутри?
— Это не ваше.
Она поставила шкатулку на стол. Нина Аркадьевна перевела взгляд на неё.
— Открой, — сказала свекровь.
Я помолчала. Потом достала ключ и открыла.
Крышка откинулась.
Нина Аркадьевна вытянула шею. Тамара сделала шаг ближе.
Внутри на тёмном бархате лежали золотые часы — массивные, мужские, с широким браслетом. Рядом три перстня: один с крупным рубином в старой оправе, два с бриллиантами попроще, но увесистые, настоящие. И отдельно, в боковом отделении под кнопкой — плотная пачка долларов, перехваченная резинкой. Сотенные купюры, ровные, не мятые. Десять тысяч.
Тамара тихо выдохнула.
Нина Аркадьевна смотрела молча. Потом подняла взгляд на меня.
— Откуда это?
— Андрей собирал, — ответила я. — Часы — дедовы, он чинил их несколько раз. Перстни покупал сам, любил такие вещи. Наличку откладывал на случай. Говорил — пусть лежит, мало ли.
— Мало ли, — повторила Тамара. Голос стал плоским. — И ты всё это себе оставишь?
— Это моё.
— Твоё? — Тамара усмехнулась. — Ты всего восемь лет прожила с ним. Это его вещи. Семейные.
Нина Аркадьевна выпрямилась.
— Соня. — Она говорила медленно, взвешивая каждое слово. — Я не претендую на всё. Я понимаю ситуацию. Но деньги — поровну. Это справедливо. И часы — это дедово, это наше. Перстни — ладно, пусть у тебя. Но деньги и часы отдай.
— Нет.
— Соня.
— Нет, Нина Аркадьевна.
Тамара шагнула к столу.
— Ты понимаешь, что это выглядит как жадность? Женщина, которая тянет одеяло на себя, пока мать хоронит сына. Красиво?
Я посмотрела на неё. Спокойно. Давно заготовленным спокойствием.
— Подождите минуту, — сказала я.
Вышла в комнату. Открыла верхний ящик своего стола. Достала папку. Вернулась на кухню.
Положила папку на стол рядом со шкатулкой. Открыла.
Внутри — несколько документов.
Первый: нотариально заверенное завещание Андрея. Составлено два года назад. Всё движимое имущество, находящееся в квартире на момент смерти, — супруге Софье Игоревне Ларионовой. Без исключений. Без оговорок.
Второй: распечатка из банка. Счёт на моё имя — Андрей открыл его пять лет назад как совместный, потом переоформил только на меня.
Третий: чек из ювелирного. Перстень с рубином, куплен семь лет назад. Покупатель — Андрей Николаевич Ларионов. Подарено супруге на годовщину. Открытка тоже в папке, его почерком.
Нина Аркадьевна взяла завещание. Читала медленно. Тамара читала через её плечо.
В кухне было тихо. Только с улицы доносился звук проезжающей машины.
Свекровь положила бумагу на стол.
— Он мне не сказал, — произнесла она. Тихо. Не обвиняюще — просто констатируя.
— Он не любил такие разговоры, — ответила я.
— Я знаю, — кивнула она. — Он никогда не любил.
Тамара отвернулась. Стала смотреть в окно.
Нина Аркадьевна долго молчала. Потом сказала — неожиданно, без прежнего металла в голосе:
— Часы. Можно мне часы? Не потому что право имею. Просто — это папины были. Андрей маленький был, когда папа их носил. Я помню.
Я посмотрела на часы. Золотые, тяжёлые, с потёртым браслетом. Андрей иногда доставал их, держал в руках, клал обратно. Никогда не надевал — говорил, велики. Но не расставался.
Я взяла часы. Протянула ей.
Нина Аркадьевна взяла обеими руками. Сжала. Опустила голову.
Тамара обернулась от окна. Посмотрела на часы в руках сестры. Ничего не сказала.
Они ушли через полчаса.
Молча оделись. Тамара так и не произнесла ни слова — ни извинения, ни грубости. Просто ушла. Нина Аркадьевна на пороге задержалась.
— Ты прости, если что не так, — сказала она. Неловко. Непривычно для неё — она не умела просить прощения.
— Всё так, — ответила я.
Она кивнула. Ушла.
Я закрыла дверь. Вернулась на кухню.
Шкатулка стояла открытой. Три перстня на тёмном бархате — рубин, два с бриллиантами. Пачка долларов в боковом отделении. Завещание в папке рядом.
Часов не было.
Я не жалела. Андрей не носил их. Но он хранил. Значит, они что-то значили. Пусть она держит — она помнит, что именно. Я отдала не потому что обязана. А потому что захотела. Это разные вещи.
Закрыла шкатулку на ключ. Убрала ключ в карман.
Заварила чай. Настоящий, не торопясь. Бросила дольку лимона.
За окном темнело — то самое время между днём и ночью.
Я сидела на кухне и пила чай. Думала о том, что надо разобрать его стол. Потом — разобраться с документами. Решить, что делать с квартирой дальше. Всё это было впереди.
Но сейчас был вечер. Тихий. Мой.
Шкатулка стояла на подоконнике. Закрытая. Тяжёлая. С тем, что он оставил мне.
Он не любил длинных разговоров. Не любил объяснений. Но два года назад нашёл время, пришёл к нотариусу и написал всё чётко и ясно, без двусмысленностей. Значит, понимал. Значит, думал об этом.
Я его за это люблю. Тихо, спокойно, без слёз.
Просто люблю. И буду помнить.
