— Выброси эту рухлядь! — Светлана Борисовна поставила чашку на стол так, что чай плеснул на клеёнку. — Он у тебя весь коридор загораживает!
Ирина даже не обернулась. Продолжала протирать полку — медленно, тряпкой из старой фланелевки.
— Мам, не трогай.
— Что значит не трогай?! Он же рассыпается! Смотри — ручка отвалилась, угол прогнил, замок не закрывается. Чемодан-то ещё советский, ему лет сто, наверное!
— Пятьдесят три.
— Что?
— Пятьдесят три года. Ты купила его в семьдесят первом, перед тем как ехать в Ленинград на практику. Ты сама рассказывала.
Светлана Борисовна осеклась. Подошла к чемодану, стоявшему у стены на полу. Коричневый, потёртый, с металлическими уголками, один из которых давно погнулся. На крышке — наклейка с парусником, выцветшая до полной неузнаваемости. Только контур остался.
— И что с того? — она сказала это тише.
— Ничего. Просто не выбрасывай.
— Ира, в нём даже колёс нет. Сейчас у всех чемоданы на колёсах, с замками, лёгкие. А это что? Тащить на горбу?
— Я его никуда не тащу. Он просто стоит.
— Место занимает!
— Мам. — Ирина наконец повернулась. — Пожалуйста.
В слове «пожалуйста» было что-то такое, отчего Светлана Борисовна замолчала. Не потому что согласилась. Просто — замолчала.
Вечером, когда мать ушла к себе смотреть сериал, Ирина присела на корточки перед чемоданом. Замок и правда не закрывался — один язычок сломан ещё лет десять назад. Она откинула крышку.
Внутри лежало то, что она туда сложила три года назад, когда разбирала антресоли. Стопка писем в конвертах. Открытки. Маленький альбом в дерматиновой обложке. Бумажный кораблик, сложенный неровно, как умеют только дети. И шерстяной носок — один, без пары, тёмно-синий, заштопанный на пятке.
Ирина взяла носок. Подержала.
За стеной мать переключала каналы.
— Ты опять сидишь над этим чемоданом? — Светлана Борисовна появилась в дверях в халате, с кружкой. — Ира, ну это же нездорово. Три года прошло.
— Знаю.
— Так выброси ты его наконец. Или отдай куда-нибудь. В музей, не знаю.
— В музей носки не берут.
— Какие носки?
Ирина показала. Мать поморщилась.
— Это Колины?
— Да.
— Выброси.
— Мам.
— Ира, он ушёл! Он ушёл три года назад, забрал вещи и ушёл. Ты что, так и будешь хранить его носки?
— Один носок.
— Господи, да какая разница — один, два! — Светлана Борисовна поставила кружку на подоконник. — Ты молодая женщина, тебе сорок два, ты...
— Мам. Пожалуйста.
Снова это «пожалуйста».
Мать взяла кружку и ушла.
Ирина закрыла чемодан. Не на замок — замок не работал — просто опустила крышку. Погладила наклейку с парусником. Парусник когда-то был красный. Теперь — почти белый, как и всё, что давно выгорело.
Утром позвонила Наташка — подруга детства, живущая в соседнем доме.
— Слушай, у меня к тебе разговор. Не по телефону. Зайдёшь?
Ирина зашла. Наташка налила кофе, поставила на стол вазочку с печеньем и уставилась изучающе.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Вот такая. — Наташка неопределённо махнула рукой. — Мятая.
— Мама вчера опять про чемодан.
— А. — Наташка взяла печенье. — Ну, она не со зла.
— Я знаю.
— Она просто не понимает. Думает, что если выбросить — отпустишь.
— А я и так отпустила.
Наташка помолчала. Потом:
— Серьёзно?
— Серьёзно. — Ирина посмотрела в окно. — Я не по Коле скучаю. Я по себе скучаю. По той, которая была до всего этого.
— И эта ты — в чемодане?
— Ну, примерно.
Наташка долго молчала. Потом:
— Слушай. Тут такое дело. Витька мой... у него друг есть. Геолог. Вдовец. Нормальный мужик, не зануда, смеётся хорошо. Они на следующей неделе в баню собираются, я думала, может, мы с тобой тоже куда-нибудь... ну, вчетвером, не в баню, конечно, а в кафе там, или...
— Наташ.
— Что?
— Не надо.
— Ира...
— Не надо пока. Ладно?
Наташка вздохнула. Придвинула вазочку с печеньем ближе.
— Ладно. Печенье бери хоть.
В субботу мать пришла с сумками — принесла картошки, лука, банку огурцов с дачи.
— Я борщ сварю, — сказала она тоном, не предполагающим возражений. — Ты когда последний раз нормально ела?
— Вчера.
— Бутерброд — это не нормально.
Ирина не стала спорить. Села за стол, наблюдала, как мать хозяйничает. Вот она достаёт кастрюлю, вот морщится на сковородку — не та, не так висит. Переставляет. Гремит крышками.
— Мам, там третья полка, с краю.
— Я сама знаю.
Знала, конечно. Просто гремела для порядка.
— К тебе Наташка вчера приходила? — спросила мать, не оборачиваясь.
— Я к ней.
— И что?
— Ничего. Кофе попили.
— Она опять сватала кого-нибудь?
Ирина помолчала секунду.
— Нет.
Мать обернулась. Посмотрела — коротко, внимательно.
— Врёшь.
— Мам...
— Врёшь, говорю. Я тебя сорок два года знаю. — Она снова повернулась к плите. — И правильно она делает, между прочим.
— Вот только не надо.
— Что не надо? Ира, ты в коридоре чужой носок хранишь!
— Это не...
— Чужой! — мать повысила голос. — Он бросил тебя и ушёл, ты три года из квартиры почти не выходишь, а я должна молчать?!
— Ты не должна ничего.
— Я мать!
Они помолчали. Картошка глухо стукнула об дно кастрюли.
— Мам, — Ирина сказала тихо, — ты же сама хранишь вещи.
— Какие ещё вещи?
— Папины. У тебя в шкафу его свитер висит. Серый, с оленями. Уже двенадцать лет.
Светлана Борисовна не ответила. Долго не отвечала. Мешала зажарку.
— Это другое, — произнесла наконец.
— Чем?
— Папа умер. А твой Коля живёт где-то, на другой бабе женился, детей сделал. И ты хранишь его носок.
— Один носок.
— Ира!
— Мам, я не его храню. Я себя храню. Там, в чемодане, — я. Понимаешь? Та я, которая умела радоваться. Вот и всё.
Мать выключила газ. Стояла спиной.
— Ладно, — сказала она наконец. — Борщ через сорок минут. Через неделю Ирина нашла чемодан у мусоропровода.
Просто вышла вынести пакет — и увидела. Стоит у стены, коричневый, с погнутым уголком, крышка приоткрыта.
Она не сразу поняла. Потом поняла.
Зашла обратно в квартиру. Не хлопнула дверью — просто закрыла. Сняла тапки. Поставила ровно. Села на табуретку в коридоре и уставилась в стену.
Минут через десять набрала матери.
— Ты выбросила чемодан.
Пауза.
— Ира, я...
— Ты выбросила чемодан.
— Я хотела как лучше. Ты сама не можешь, так я...
— Мам. — Голос у Ирины был странный — ровный, почти спокойный, и от этого спокойствия было как-то особенно нехорошо. — Там были письма. Там были мои письма, которые папа писал мне из командировок. Там был альбом с фотографиями. Там был кораблик, который Коля сделал на второй день нашего знакомства, прямо за столиком в кафе, из салфетки. Я же тебе говорила. Я же объясняла.
— Ира, прости...
— И носок. Да, носок. Его не Коля оставил. Его Митька оставил. Сын Коли от первого брака. Ему было шесть лет, он приходил к нам по воскресеньям, и однажды намочил ноги во дворе, и я переодела его, и один носок куда-то делся. Мы всю квартиру перерыли. Не нашли. Он тогда так расстроился, этот Митька. Смешной был — губу выпятил, насупился весь. А потом говорит: ничего, тётя Ира, носок, может, в другое измерение провалился. Он тогда про какое-то измерение прочитал. — Ирина замолчала на секунду. — Я его хранила не потому что Коля. Я его хранила потому что Митька. Потому что когда мы с Колей разошлись, Митька пропал вместе с ним. И я уже не тётя Ира, и он уже не приходит по воскресеньям. Понимаешь?
В трубке было тихо.
— Я не знала, — сказала наконец мать. Голос у неё был другой. — Ты не говорила.
— Потому что ты бы не поняла.
— Откуда ты знаешь, что...
— Мам. Ты же сейчас скажешь — он чужой ребёнок, не твой, что тут убиваться.
Пауза. Долгая.
— Не скажу, — произнесла Светлана Борисовна тихо.
— Почему?
— Потому что... — она запнулась. — Потому что я тоже помню чужих детей. Соседских. Ваших дворовых. Катьку Мельникову, помнишь? Вы дружили в третьем классе, потом они уехали. Я её иногда вспоминаю. Смешная была девчонка, всё время косички растрепаны. Вот так вот тоже — раз, и нет человека. — Пауза. — Ладно. Я сейчас.
— Что — сейчас?
— Оденусь и приеду.
— Зачем?
— Чемодан твой ещё, может, там стоит. Его сегодня не заберут, мусоровоз по средам.
Ирина не ответила.
— Ира?
— Иду уже, — сказала она и встала с табуретки.
Они столкнулись у мусоропровода — Ирина сбежала с третьего этажа, мать поднялась снизу. Чемодан стоял там же. Крышка по-прежнему приоткрыта.
Светлана Борисовна нагнулась. Подняла крышку, заглянула. Письма лежали стопкой, альбом сверху, кораблик чуть съехал. Носок выпал и лежал рядом, на бетонном полу.
Мать подняла носок. Повертела. Положила обратно в чемодан, аккуратно.
— Бери, — сказала она. — Я помогу донести.
Чемодан поставили на прежнее место — у стены, в коридоре.
Мать достала из сумки пирожки — завернула с утра, оказывается, шла с пирожками. С капустой, Ирининых любимых.
Сели на кухне. Ели молча.
— Расскажи про Митьку, — сказала вдруг Светлана Борисовна.
— Что рассказать?
— Ну, каким он был. По воскресеньям приходил — и что делали?
Ирина подумала.
— Мультики смотрели. Он обожал старые, советские. Говорил — там всё понятно, кто плохой, кто хороший. — Она усмехнулась. — Умный был не по возрасту. И смешной одновременно. Однажды пришёл, говорит: тётя Ира, я решил стать палеонтологом. Я говорю — это почему. Он говорит — потому что динозавры никому не грубили. Я чуть не упала.
Мать слушала. Не перебивала.
— Я иногда думаю — он уже большой сейчас. Девять лет, наверное. Или десять. — Ирина посмотрела на пирожок в руках. — Может, уже и не помнит никакого другого измерения.
— Помнит, — сказала Светлана Борисовна уверенно.
— Откуда ты знаешь?
— Дети помнят. Они вообще всё помнят, просто вид делают, что нет. — Она взяла себе пирожок. — Ты тоже помнишь Катьку Мельникову?
Ирина удивилась.
— Помню. Она ещё всегда фантики собирала.
— Вот. А ты думала — не помнишь.
За окном было обычное осеннее утро. Серо, сыро, голуби на карнизе.
Перед тем как уйти, мать остановилась в коридоре. Постояла рядом с чемоданом. Потом достала из сумки маленький скотч — принесла с собой, оказывается.
— Давай хоть крышку закреплю. А то пыль летит.
Ирина смотрела, как мать аккуратно, в два слоя, проклеивает сломанный замок. Руки у неё были привычные, без суеты.
— Вот, — сказала Светлана Борисовна и похлопала по крышке. — Теперь держится.
Она ушла. Ирина постояла в коридоре. Потом присела на корточки, провела пальцем по выцветшему паруснику.
Где-то там, за тремя годами и чужими воскресеньями, Митька читал про другие измерения. И носок, наверное, до сих пор где-то там — в одном из них.
Ирина встала. Пошла на кухню — доедать пирожки, пока не остыли.