Она застегнула молнию на боку, одёрнула подол и вышла из лифта. Марина из бухгалтерии подняла голову от монитора.
— О. Ты куда это?
— Никуда. На работу.
— В платье?
Она прошла мимо, поставила сумку на стол, включила компьютер. Пальцы привычно легли на клавиатуру. Ткань платья чуть тянула в плечах — непривычно после десяти лет джинсов и рубашек.
— Нет, ну серьёзно, — Марина уже стояла у её стола с кружкой. — У тебя собеседование?
— Нет.
— Свидание?
— Марин, я просто надела платье.
Марина хмыкнула, отпила чай, но не ушла. Стояла и смотрела — сверху вниз, снизу вверх, как будто пересчитывала что-то.
— Ну хорошо выглядишь. Просто непривычно.
Она кивнула. Марина ушла.
В десять пришёл Сергей Павлович, начальник отдела. Прошёл к себе, потом вернулся, встал в дверях.
— Это что за дресс-код?
— Обычный.
— Я тебя десять лет в джинсах вижу.
— Теперь в платье видите.
Он постоял, пожевал губу.
— Ты заявление написала?
— Какое заявление?
— Ну мне Марина сказала, что ты вроде как…
— Марина вам ерунду сказала.
Сергей Павлович побарабанил пальцами по дверному косяку. Потом зашёл, сел на стул напротив, сцепил руки на животе.
— Слушай, — сказал он тише. — Если тебе чего-то не хватает — условий, денег — ты скажи. Мы подумаем. Тебя терять не хочется.
Она убрала руки с клавиатуры. Положила на колени. Ткань платья была гладкая и прохладная под ладонями.
— Сергей Павлович, я не ухожу.
— Точно?
— Точно.
Он встал, поправил очки.
— Ну и хорошо. А платье — ничего. Нормально.
Дверь закрылась. Она выдохнула, повернулась к монитору. В почте мигало новое письмо от Марины: «Ну и зачем тогда вырядилась? Расскажи нормально». Курсор мигал на кнопке «ответить».
Она закрыла письмо, открыла рабочую таблицу. Отчёт за квартал, строка сорок семь, расхождение в цифрах. Спина прямая, плечи расправлены — ткань платья больше не тянула.
На обеде Марина села напротив в столовой. Молча поставила поднос. Посмотрела. Открыла рот — и закрыла.
Она ела суп. Ложка, хлеб, салфетка. Марина напротив жевала котлету и молчала — впервые за три года.
Крем
Пакет из «Рив Гош» она поставила в прихожей за сапоги, прежде чем открыть матери дверь.
— Долго возишься, — мать вошла, не разуваясь, прошла на кухню. — Чайник поставь.
Она щёлкнула кнопкой чайника, достала чашки. Мать уже сидела за столом, расстегнула пальто, но не сняла — как всегда, «на минутку».
— Ты бледная какая-то.
Мать протянула руку и потрогала её за щёку. Пальцы сухие, холодные с улицы. Она чуть отклонилась, но мать уже убрала руку и разглядывала свои ногти.
— Под глазами круги. Спишь вообще?
— Сплю, мам.
— Не похоже. Витамины пей. Я тебе говорила — компливит, он недорогой.
Чайник закипел. Она разлила воду, подвинула матери чашку, села напротив. Мать дунула на чай и посмотрела на неё — долго, оценивающе, как смотрят на вещь перед тем, как назвать цену.
— А кожа-то сухая. Ты хоть мажешься чем-нибудь?
— Мажусь.
— Чем?
— Кремом.
— Каким кремом? Этим, из «Магнита»?
— Другим.
Мать отпила чай, поставила чашку.
— Покажи.
Пауза. Часы на стене — секундная стрелка прошла полный круг.
— Мам, зачем?
— Покажи, я посмотрю. Может, он тебе не подходит. У тебя лицо — вон, серое всё.
Она встала, вышла в прихожую, достала пакет из-за сапог. Вернулась. Поставила на стол. Мать вытащила коробку, повертела, нашла ценник. Палец упёрся в цифру.
— Четыре тысячи восемьсот?
— Да.
Мать положила коробку на стол. Аккуратно, двумя руками, как вещественное доказательство.
— За крем.
— За крем.
— Четыре тысячи восемьсот рублей. За баночку.
Она стояла у стола и молчала. Руки вдоль тела.
— У меня пенсия двенадцать, — сказала мать. — Двенадцать тысяч. А ты — крем за пять.
— За четыре восемьсот.
— Какая разница. — Мать отодвинула чашку. — Ты мне за квартиру когда в последний раз скидывала? В марте. Март, апрель, май — три месяца.
— Я скидывала в апреле тоже.
— Две тысячи. Две тысячи — и крем за пять.
Мать застегнула пальто. Поднялась. Коробка осталась на столе, ценником вверх.
— Мажься. Твоё дело. Только потом не говори, что на похороны скидываться нечем.
Каблуки в коридоре, щёлканье замка, тишина.
Она стояла над столом. Чай в материной чашке ещё парил. Коробка — белая, матовая, с золотой полоской. Она взяла её, сорвала целлофан, открыла крышку. Внутри — стеклянная банка, тяжёлая, холодная. Отвинтила, зачерпнула пальцем.
Зеркало в прихожей. Она нанесла крем на лицо — лоб, щёки, подбородок — медленно, обеими руками, глядя себе в глаза.
Кофе
Чашка стояла на столе, когда она вышла из ванной. Муж стоял у раковины, мыл турку. Она остановилась в дверях кухни. Халат, мокрые волосы, тапки на босу ногу. Посмотрела на чашку. Потом на его спину.
— Это мне?
— Тебе.
Она подошла, но не села. Пальцами тронула бок чашки — горячий. Отдёрнула руку. Он закрыл воду, поставил турку на сушилку, вытер руки полотенцем. Не обернулся.
— С сахаром? — спросила она.
— Без. Ты же пьёшь без.
Она села. Взяла чашку обеими руками. Он повернулся, прислонился к столешнице, скрестил руки на груди. Смотрел, как она подносит чашку к губам. Она не отпила. Поставила обратно.
— Что случилось?
— Ничего.
— Олег.
— Кофе сварил. Что не так-то?
Она обхватила чашку ладонями. Ногти без лака, короткие. Кофе пах правильно — крепкий, без молока, как она делает сама.
Он открыл холодильник, достал масло, хлеб с полки. Начал мазать бутерброд. Нож скрёб по корке. Тишина, в которой слышно часы в коридоре.
— Мне Геннадий звонил вчера, — сказал он в хлеб.
Она не двинулась. Руки на чашке.
— Предлагает на объект выйти. В Калугу. На три месяца, может, четыре.
Нож остановился. Он положил бутерброд на тарелку, подвинул ей.
— Там нормально платят. Сто двадцать.
— Сто двадцать, — повторила она.
— В месяц.
— Я поняла.
Он сел напротив. Бутерброд между ними, кофе между ними, солонка, салфетница, клеёнка в жёлтых подсолнухах — всё между ними.
— Ты три месяца тут не работаешь, — сказала она.
— Ну вот. Теперь работа есть.
— В Калуге.
— В Калуге.
Она подняла чашку и отпила. Кофе был чуть пережжённый — турку передержал на огне. Она сделала ещё глоток.
— А кофе ты мне сварил, потому что уезжаешь или потому что хочешь, чтобы я сказала «езжай»?
Он взял бутерброд, откусил. Жевал долго, глядя в окно. За окном — двор, качели, чья-то машина с примёрзшим дворником.
— Я уже сказал Геннадию «да».
Она поставила чашку. Отодвинула бутерброд. Провела ладонью по клеёнке — разгладила складку, которой не было.
— Тогда зачем кофе, Олег.
Он не ответил. Встал, убрал масло в холодильник, нож — в раковину. Она сидела за столом. Кофе остывал. За стенкой соседи включили телевизор — бубнёж новостей, прогноз погоды.
Она допила кофе до дна, перевернула чашку на блюдце и оставила на столе.