В старом доме на краю деревни, под самой печкой, в уютном гнезде из валенка и засохших пучков мяты, всю зиму спал домовой Пафнутий. Он спал не потому, что ленив. Он спал, потому что зимой, по его разумению, в доме происходили страшные вещи. Дует из щелей. Скрипят половицы от холода. Хозяева натягивают по три шерстяных носка и ходят, как мохнатые медведи. И вообще, пахнет не пирогами, а сушёными валенками. И он, эстет и тонкий ценитель уюта, предпочитал от всего этого мирно отключиться.
Но у всего есть срок. И именно 1 апреля, когда солнце уже по-настоящему щекочет нос, а с крыш капает задорными ручейками, для Пафнутия срабатывал внутренний будильник. Он просыпался.
И просыпался всегда не в духе.
Первым делом он чихал. От поднявшейся за зиму пыли. Чих был таким мощным, что с полки в чулане могла упасть старая банка с пуговицами.
«Апчхиии! Вот и весна… – ворчал он, потирая затекший бок. – Опять эта капель, опять сквозняки от открытых форточек…»
Он вылезал из своего валенка, отряхивал бороду от крошек (зимой во сне он иногда ел), и начинал обход. Инспекцию. И находил тысячу поводов для недовольства.
Вот в углу за печкой хозяйка, в весеннем порыве, передвинула кадку с фикусом. «Не по фэн-шую! – хмыкал Пафнутий. – Он же там сто лет стоял, энергетику накопил, а они взяли и сдвинули!» Он, ворча, ночью передвигал кадку на полпальца назад, на её историческое место.
Вот хозяин починил скрипящую ступеньку на крыльце. «И зачем? – возмущался домовой. – Он же так мило скрипел, как старая добрая песня! Теперь – глухо и бездушно!» Пафнутий находил маленький камушек и мастерски подкладывал его под свежую доску, чтобы та снова обрела голос. Пусть и не такой, как раньше, но хоть что-то.
А тут ещё дети, воодушевлённые теплом, набегали с улицы, разбрасывая лужи и комья грязи. «Бардак! Хаос! – бормотал Пафнутий, прячась за занавеской. – Где благоговение перед чистотой порога? Где снятие обуви с молитвой?»
И чтобы выразить своё весеннее недовольство, он начинал немного… шалить. Но не злобно. А с чувством, с толком, с расстановкой.
Он мог переставить все тапочки в прихожей так, чтобы они образовывали недовольную рожицу.
Он мог спрятать у хозяйки один вязальный крючок, но самый любимый, чтобы она полдня его искала, а потом «случайно» находила его в сахарнице – мол, думай о порядке на кухне.
Он мог напугать кота Мурзика, подёргав его за хвост во сне, чтобы тот вскочил и гонялся за солнечным зайчиком, наводя хоть какое-то движение и веселье в слишком уж прибранной горнице.
А однажды, в особо дурном настроении от сквозняка, он устроил «первоапрельскую мистификацию». Он залез в буфет и переложил всю посуду – глубокие тарелки в отдел для мелких, чашки в отдел для блюдец. Когда утром хозяйка открыла буфет, она минут пять стояла в полном ступоре, пытаясь понять, не поменялись ли за ночь законы физики.
Но шалости Пафнутия были не просто так. Они были его языком. Его способом сказать: «Я проснулся. Я здесь. И мне не всё нравится. Давайте наведём порядок – не только в доме, но и в наших привычках».
И хозяева, хоть и не видели его, прекрасно чувствовали. Муж, найдя тапки, сложенные в ухмыляющуюся физиономию, смеялся и говорил: «Пафнутий проснулся, значит, весна по-настоящему пришла». И шел проверять, не отсырели ли дрова.
Хозяйка, найдя крючок в сахарнице, качала головой, но потом начинала генеральную уборку с особым рвением, приговаривая: «Надо, чтобы Домовой не беспокоился».
А дети, обнаружив, что их книжки с картинками лежат корешками внутрь, догадывались: домовой намекает, что пора бы и полку прибрать.
К концу дня, когда дом сверкал чистотой, запахло пирогами с капустой (хозяйка интуитивно чувствовала, что это любимая начинка Пафнутия), а сквозняки были побеждены, домовой успокаивался. Он сидел на своей любимой тёплой трубе, грел старые кости и довольно похрустывал печеньем, которое хозяйка «забыла» на столе.
«Ну, ладно, – размышлял он, наблюдая за уютным вечерним светом. – Жить можно. И капель за окном… вроде даже мелодичная. И скрип ступеньки… под камушком получился вполне благородный».
И он засыпал. Уже не на всю зиму. На короткий, весенний сон, полный приятных дум о лете, когда в доме пахнет скошенной травой и вареньем. И о том, что его дом – в порядке. Его люди – помнят о нём. А он – всё так же нужен.
Потому что 1 апреля – это не просто День пробуждения домового. Это день, когда сам дом, через своего сонного и ворчливого хранителя, напоминает нам: пора просыпаться. Просыпаться для уюта, для порядка, для внимания к мелочам, из которых и складывается тепло. И если вдруг утром вы не можете найти левый тапок, а ложки звонко смеются в ящике стола – не сердитесь. Это просто Пафнутий. Он проснулся. И говорит вам: «Доброе утро, хозяева. Я соскучился. Давайте жить».