Статья написана немного рвано, потому что писала сама, на собственном опыте. Сейчас при перечитывании я заметила, что собственно, сама тема «прокрустова ложа» раскрыта мало. Но я думаю, что все психологи работающие в медицинских учреждениях понимают о чем идет речь. Многие из них на себе испытали это противоречие между психологической помощью, которой они обучались, и тем, что от них требуется на рабочем месте руководством больниц, и какие для этого есть ресурсы в их распоряжении. Тем не менее менять название не хочу. Хочу поделиться своим опытом внутреннего столкновения с профессиональными дилеммами.
В отделении медико-психологической помощи участник СВО находится ограниченное время, срок госпитализации 3 недели. В медицинском учреждении много отделений и оно принимает тех, кто уже полностью освобожден от службы в силу окончания срока контракта, списания по здоровью и др. Мы будем говорить об отделении медико-психологической помощи. Лечащие врачи в нем психиатры и туда попадают пациент с нервно-психическими расстройствами, такими как постконтузионный синдром, расстройства, связанные со стрессом, нарушение сна, шум в ушах, нервное напряжение, депрессивные состояния и тд. Это невредимые внешне или уже адаптировавшиеся к протезу участники СВО. И как правило, все их жалобы лежат в области физического состояния, а не психологических трудностей.
Таким образом, перед специалистами отделения «беспроблемный» пациент, который находится в стационаре по поводу конкретных нервно-психических диагнозов или болей, но при этом отвергает или минимизирует психологические проблемы. Причиной этому может быть то, что в их картине мира «психиатр» и «психолог» – это угроза (лишение прав на вождение, постановка на учет, проблемы с работой, стигма «психа»). А также отсутствие осведомленности о психологической работе и влияние травмы. Единственный легитимный способ получить помощь и заботу от учреждения здравоохранения – болеть телом.
В итоге мы имеем парадоксальную ситуацию для психологической помощи в медицинском учреждении. Формально есть время (3 недели), но нет запроса. Есть диагноз, но нет субъективного психологического страдания, с которым готов работать пациент. И часто еще дело зависит от задач самого пациента на это лечение и задач его лечащего врача, которые могут идти в разрез с работой психолога (например, разговоры с пациентом могут ухудшить его состояние, он будет плакать, поднимется давление и пр.). Таким образом, психологическая помощь может просто превращаться в формальность или в безобидное «развлечение для пациентов». Функцию патодиагностики мы опускаем. Это отдельная тема.
В этом отделении я была лишь приходящим психологом, ведущим группы. Но вначале периода внедрения групп, беседовала с пациентами индивидуально.
Любая моя работа с пациентом начиналась после разрешения его лечащего врача. И как правило после начала действия таблеток. Безопасная рамка: отдельный кабинет, проговаривание конфиденциальности. Говорим только о том, о чем готов и хочет говорить пациент. Мои рекомендации: не сыпать вопросами, давать место, не торопиться, не бояться пауз, спокойный темп речи. Я помню одного участника СВО. Мужчина лет 50, недавно вернувшийся оттуда. Мы были одни в кабинете, он сидел наискосок в кресле, подперев голову рукой. Высокий, сухой. Я представилась, сказала, что у нас есть полчаса поговорить, и всё что будет сказано останется здесь. Разговор начался с вопроса о том, как он здесь оказался, в этой больнице, в этом отделении. Все последующие вопросы вплетались в нить разговора, только на основе того, что пациент сказал до этого. Никто не любит говорить про войну, ни непосредственные участники, ни их родственники, но ни про что другое они говорить не могут, поэтому очень скоро он стал рассказывать про этот опыт. Почти без эмоций. Без ярких аффектов. Комната как будто растаяла вокруг нас, и мы оказались на полях в дыму и тумане, бегали, падали в грязь, ждали, искали дорогу обратно. Пациент рассказывал то ли мне, то ли себе, те моменты, которые наиболее ярко врезались в память и не отпускали. Он словно выпал из пространства, смотрел в сторону, куда-то сквозь. Когда он закончил, я заметила ему, как он проваливается в воспоминания, и текущая реальность теряет для него своё значение. Думаю, он пытался понять, как он выжил, и какую часть себя он там потерял. Затем спросила его, как, по его мнению, ему мог бы помочь психолог? Он ответил, что никак. Это нормальный ответ. Я не конфронтирую на первой встрече. Задача не разрешить сопротивление, а просто его обозначить вслух. Давление тут играет только против. Не помню честно, что он ответил, но я согласилась с этим, и сказала где он может найти психолога, тут в отделении, если передумает. Конечно, в группу он не пошел, но ощущение, что контакт случился у меня было. Безоценочное слушание ценно само по себе. Его редко можно найти в окружении.
Возможно на ваш взгляд, это какой-то неудачный пример, но для меня он ценный. Это пример того, как этот военный опыт захватывает, переворачивает жизнь человека с ног на голову. И распространяется дальше самого тела человека. А также пример не вторгающегося взаимодействия.
И в этом смысле три недели – это настоящая роскошь. Есть возможность несколько раз встретиться, проявляя уважение к сопротивлению пациента, «подышать рядом», позволить пациенту привыкнуть говорить о своем состоянии. И при случае, в режиме гипотез соединять для пациента «соматическое» с «психологическим».
Что тогда становится главной профессиональной задачей психологической помощи в условия мед учреждения? Вопрос открытый. Каждый психолог и каждое отделение решит его по-своему. Тут очень нужен обмен опытом. Для меня это успеть создать такое качество контакта, при котором у пациента после выписки останется внутреннее разрешение когда-нибудь, в другом месте, в тяжелой ситуации обратиться к психологу. Добровольно. А для вас? Чувствовали ли вы себя подогнанными под «прокрустово ложе», или это только мне так показалось?
П.С. Прокруст был разбойником, промышлявшим на дороге. Он приглашал путников к себе в дом, укладывал их на ложе и «подгонял» несчастного под размеры этого ложа. Если человек был короче вытягивал ему ноги, если длиннее отрубал всё, что выступало за края. В переносном смысле прокрустово ложе – это насильственное подведение явления, факта или человека под жёсткие, искусственные рамки, стандарты, требования, даже если они идут вразрез с сутью этого явления. Это метафора, которая описывает ситуацию, когда живое, сложное, многомерное явление насильственно втискивают в прокрустовы рамки, ломая, отсекая лишнее или мучительно вытягивая то, что не дотягивает.
Автор: Шилова Оксана Петровна
Психолог, Групп-аналитик
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru