Метель поднялась к вечеру, будто кто-то наверху рассердился и начал швырять в деревню целые охапки снега. Сначала ещё было ничего — кружило понемногу, заметало следы у колодца, тихо посвистывал ветер в щелях сарая. А после уж как взялось — ни дороги, ни соседнего дома не видать.
И в эту самую пору пропал телёнок.
Телёнок был не чей-нибудь, а Верки Сизовой — вдовы, женщины сухой, жилистой, с таким голосом, что и в хороший день будто ругается, а уж в худой — и подавно. Телёнок у неё был первогодок, рыжий, лобастый, на тонких ногах, с белым пятном у глаза. Верка его берегла, как дитя. Всё приговаривала:
— Ты, Фомка, у меня одна надежда. Из тебя, может, ещё человек выйдет.
Почему человек — никто не понимал, а спрашивать не спрашивали. У Верки после смерти мужа свои слова завелись, не всегда к месту.
К вечеру она пошла в сарай — сена подбросить, воды тёплой поставить, — и вдруг как закричит на всю улицу:
— Лю-ю-ди! Батюшки! Да где ж он?!
Соседи сперва не поняли. Выбежал через дорогу Степан Крохалёв, старик в ватнике и в валенках на босу ногу, и крикнул с крыльца:
— Кто где?
— Телёнок! — завыла Верка. — Фомка! Не-ету!
— Как это нету? Он же не иголка.
— А вот так! Дверь, видно, не до конца притянула, а он, дурень, мордой толкнул и ушёл!
Тут уж начали сбегаться. В деревне зимой новость долго не ходит — мороз сам её на крыльца разносит. Подошёл Пашка Бурцев, тракторист, мужик ещё не старый, но уже с тем выражением лица, будто жизнь ему давно всё объяснила и второй раз повторять не будет. За ним приковыляла баба Лиза, которая знала про всех всё и ещё немного сверху.
— В метель-то? — сказала баба Лиза и перекрестилась. — Пропал.
— Ты помолчи, Лизавета, — резко оборвал её Степан. — Пока не нашли — не пропал.
— А я что? Я ничего. Я по правде.
Верка стояла посреди двора без платка, снег налипал на волосы, таял на щеках, и не понять было, где снег, а где слёзы.
— Люди, найдите… Замёрзнет ведь. Малой ещё…
Пашка оглядел двор, сарай, калитку, занесённую уже наполовину, и коротко сказал:
— Фонари берите. И верёвку. Если в сугроб забился — вытаскивать придётся.
— Да куда он пойдёт? — Степан щурился в белую муть. — У телёнка ума как у председателя после бани. Он бы от дома далеко не ушёл.
— А если испугался? — тихо сказала Верка. — Ветер как завоет, он весь дёргается.
И тут все почему-то замолчали. Потому что ветер в эту минуту и вправду как завыл — низко, протяжно, словно под самой землёй кто-то стонал.
Пошли.
Сначала искали по дворам. Кричали, свистели, фонарями шарили под навесами, у бань, за поленницами. Пашка полез даже в старый, заваленный снегом кузов грузовика, стоявший за огородами. Степан с трудом пролез в чью-то пустую теплицу. Баба Лиза всё повторяла:
— Фомка! Фомушка! Иди, милый!..
— Ты ему ещё песню спой, — зло сказал Пашка.
— Сам пой, раз умный.
Верка бежала то за одним, то за другим, задыхалась, оступалась, падала коленями в снег и вставала. И всё время всматривалась — вдруг мелькнёт рыжее.
Не мелькало.
Потом пошли к оврагу за околицей. Там метёт всегда сильней, будто вся зима туда ссыпается. Дорогу перемело, столбы только верхушками торчали. Степан вдруг остановился, упёрся палкой в наст и сказал:
— Назад надо. Тут и сами потеряемся.
— Я не пойду назад! — вскрикнула Верка. — Ищите!
— Ищем, — сказал Пашка, но уже без уверенности.
Они разошлись цепочкой, кричали в белую мглу, но голоса тут же глохли, словно их кто ватой закладывал.
И вот тогда случилось первое странное.
Баба Лиза, которая плелась последней и всё бурчала, вдруг остановилась и сказала:
— Слышите?
Все замерли.
Сначала ничего. Только ветер. Потом — будто впрямь. Тонко, жалобно, где-то совсем рядом:
— М-м-м…
Верка кинулась в сторону звука, сразу по пояс ухнула в снег, выкарабкалась, опять побежала.
— Фомка! Фомочка!
— Стой! — заорал Пашка. — Убьёшься!
Снова послышалось:
— М-м-м…
Все рванули туда, к старому клубу, который уж лет десять как стоял пустой, заколоченный, с проваленной крышей на заднем углу. Дверь там давно перекосило, окна фанерой забиты. Кто бы туда полез? Да ещё телёнок.
— Тут? — недоверчиво сказал Степан. — Да быть не может.
Но звук был именно оттуда.
Пашка налёг плечом на дверь. Та не поддавалась. Тогда он отступил, матюгнулся сквозь зубы и ударил сапогом. Доска хрустнула, дверь распахнулась, и на людей пахнуло холодной пылью, старой сценой, мышами и чем-то ещё — тёплым, живым.
Посветили фонарями.
И все так и обомлели.
Прямо на сцене, где когда-то районные начальники речи говорили, а девчонки в сарафанах плясали, стоял Веркин телёнок. Живой. Весь в паутине, в обрывках пыльного занавеса, с круглыми перепуганными глазами.
Но не один.
Рядом с ним, скорчившись на старых декорациях, сидел человек.
— Господи… — выдохнула баба Лиза.
Это был Митька Зуев.
Тот самый Митька, про которого в деревне уже третью неделю говорили вполголоса. Пропал человек. Ушёл из дома после ссоры с братом — и нету. Искали по району, участковый приезжал, реку смотрели, лес прочёсывали. Одни говорили — в город уехал. Другие — замёрз где-нибудь по пьяному делу. А он вот где оказался.
Митька заслонился рукой от света и хрипло сказал:
— Не шумите… Он только успокоился.
— Кто? — не понял Степан.
— Телёнок.
Верка, не веря глазам, подошла ближе. Фомка сразу дёрнул ушами, тихо замычал и ткнулся ей в рукав.
— Родненький… — сказала она и тут же заплакала.
А Митька сидел бледный, заросший, в старом армейском бушлате. На полу возле него лежала пустая банка, кусок хлеба и чья-то телогрейка.
— Ты… ты что тут делаешь? — спросил Пашка.
Митька долго молчал. Потом усмехнулся как-то криво:
— Живу.
— В клубе?
— А где ещё? Дома брат убьёт. В город без денег не уедешь. Вот и жил.
— Три недели?! — ахнула баба Лиза. — Да ты ж с ума сошёл!
— Не сошёл, — ответил Митька. — Просто надоело слушать, что я никчёмный.
Он говорил спокойно, но голос у него был такой, будто каждая фраза через камни продирается.
Оказалось, всё вышло и смешно, и страшно. Телёнок, вырвавшись из сарая, заметался по улице, налетел на дверь клуба, а та, видно, от ветра уже была не заперта как следует. Он пролез в щель, упал внутрь, там заревел. Митька, который грелся в клубе у жестяной печки, услышал, нашёл его, затащил на сцену, отёр соломой, успокаивал, даже свою телогрейку под него подстелил.
— Думал, переждём, — сказал он. — А тут вы.
Верка смотрела на него, и лицо у неё менялось. Сначала был страх. Потом облегчение. Потом что-то ещё — такое, чего никто от Верки Сизовой не ожидал.
Она вдруг сняла с себя шерстяную шаль и молча накинула Митьке на плечи.
— Пойдём, — сказала. — Ко мне пойдём. Телёнка спас — стало быть, не пропащий.
— Да ладно тебе, Вер…
— Пойдём, говорю.
И такой в её голосе был тон, что даже Пашка не усмехнулся.
Обратно шли долго. Пашка вёл Фомку на верёвке. Степан поддерживал Митьку под локоть. Баба Лиза то и дело крестилась и бормотала:
— Вот тебе и пропал… Вот тебе и метель…
А деревня уже светилась жёлтыми окнами, и сквозь снег эти огни казались особенно тёплыми, будто ждали всех.
У Верки дома натопили печь. Телёнка снова загнали в сарай, на этот раз дверь подперли ломом. Митьке поставили миску щей, хлеб, налили горячего чаю. Он ел медленно, будто отвык, а Верка сидела напротив и всё смотрела.
Потом спросила:
— А чего ж ты к людям не шёл?
Митька пожал плечами.
— Стыдно.
— Дурак, — просто сказала Верка. — От стыда не греются.
Степан хмыкнул:
— Это точно.
Пашка поднялся, натянул шапку.
— Ну что. Телёнок нашёлся. И ещё один телёнок заодно.
— Сам ты телёнок, — неожиданно беззлобно ответил Митька.
И все засмеялись.
Даже Верка.
А метель ещё мела до утра. Замела следы, калитки, дорогу к оврагу, старый клуб по самые окна. Будто и не было ничего.
Только в деревне на другой день уже говорили не о том, что у Верки телёнок пропал.
Говорили другое.
Что человек, оказывается, может сидеть совсем рядом, в пустом клубе, в холоде, в обиде, — и никому до него дела нет. Пока случайно телёнок не заведёт к нему людей.
И кто после этого кого спас — ещё неизвестно.