Мы ехали уже минут сорок. За окном тянулись сосны, густые и одинаковые, как будто кто-то скопировал один кусок леса и вставил его снова и снова. Витя вёл машину молча, иногда барабанил пальцами по рулю — он всегда так делал, когда был доволен. Значит, настроение хорошее. Значит, всё в порядке.
— Лен, посмотри по навигатору, — сказал он. — У меня руки заняты. Там надо будет где-то свернуть с трассы, я не помню точно где.
Он протянул мне свой телефон, не глядя, через плечо. Я взяла его.
Телефон был тёплый — он держал его всю дорогу. Я разблокировала экран, потянулась открыть карты.
И в этот момент сверху упало уведомление.
Марина: «Вчера было так хорошо. Скучаю уже»
Я смотрела на эти слова секунды три. Или пять. Не знаю. Сосны за окном продолжали мелькать. Витя барабанил пальцами.
— Ну что там, нашла?
— Ищу, — сказала я.
Голос вышел ровным. Я сама удивилась.
Открыла карты. Вбила название озера — Светлое, мы ехали на Светлое, мы каждый август ездили на Светлое, двадцать два года подряд. Проложила маршрут. Через четыре километра нужно было свернуть направо, на просёлочную дорогу мимо деревни Борки.
— Через четыре километра направо, — сказала я. — Мимо Борков.
— Знаю, знаю, — кивнул он. — Там ещё знак будет покосившийся, я его каждый раз ищу.
Он засмеялся. У него смех такой — короткий, довольный, немного через нос. Я его знаю наизусть, этот смех. Я знаю, как он спит, как жуёт, как морщится, когда кофе слишком горячий. Двадцать два года — это очень много всего, что знаешь наизусть.
Телефон лежал у меня на коленях.
Марина: «Вчера было так хорошо. Скучаю уже»
Вчера он приходил поздно. Сказал — задержался у Сашки, смотрели футбол. Я разогрела ему ужин, спросила счёт. Он ответил — два-один, наши проиграли, обидно. Я кивнула и пошла мыть посуду.
Теперь я думала: он узнал счёт заранее? Или просто угадал? Или там правда был футбол, только не у Сашки?
Я убрала телефон в бардачок.
— Там будет поворот, — сказала я. — Не пропусти.
— Не пропущу, я ж его сто раз видел.
Мы свернули. Дорога сразу стала хуже — ямы, колдобины, машину покачивало. Витя ругнулся вполголоса, сбросил скорость. Я смотрела в окно.
Озеро показалось неожиданно — вдруг за поворотом, прямо в просвете между деревьями, синее и спокойное. Как всегда. Каждый раз оно появлялось вот так, неожиданно, и каждый раз у меня что-то происходило в груди — не могу объяснить точнее.
— Вот оно, — сказал Витя. — Красивое, да?
— Красивое, — согласилась я.
Мы остановились у берега. Витя вышел первым, потянулся, похрустел спиной. Я сидела ещё минуту, смотрела на воду.
Думала: что я сейчас чувствую? Пыталась честно ответить себе.
Злость — есть. Тихая, как угли под пеплом. Не горит, но горячая.
Обида — есть. Но какая-то не острая, а будто давняя, как будто я её уже немного знала, просто не называла по имени.
Страх — тоже есть. Что теперь? Как теперь? Этот вопрос был самый громкий, он перекрикивал всё остальное.
И ещё что-то — не знаю, как назвать. Что-то вроде усталости, но не от дороги.
— Лен, ты идёшь? — позвал Витя с берега. — Вода, наверное, уже тёплая!
— Иду, — сказала я.
Вышла из машины. Трава у воды была высокая, влажная, холодила ноги сквозь сандалии. Витя уже разувался, закатывал джинсы.
— Помнишь, как мы сюда первый раз приехали? — спросил он. — Ты ещё упала с мостков.
— Помню.
— Ты тогда так кричала, — он снова засмеялся, тем же коротким смехом. — Я думал, тонешь. А там по колено было.
— По пояс, — поправила я. — Ты всегда занижаешь.
Он зашёл в воду, охнул от холода — значит, не такая уж тёплая. Обернулся ко мне, довольный, мокрый, с закатанными штанинами. Я смотрела на него и думала: вот этот человек. Вот этот человек, которого я знаю наизусть.
Марина: «Вчера было так хорошо. Скучаю уже»
Я не знала ещё, что буду делать с этими словами. Когда скажу. Скажу ли. Что именно скажу. Всё это было впереди, как та часть дороги, которую ещё не проехал и не знаешь, что там — ямы или асфальт.
Но сейчас — прямо сейчас — было озеро. И сосны. И Витя, который звал меня зайти в воду.
Я сняла сандалии. Трава была прохладная под ногами.
— Холодная? — спросила я.
— Ничего. Заходи.
Я зашла.
Вода была холоднее, чем я ожидала. Мелкая галька под ногами, синее небо сверху, запах воды и хвои — всё такое привычное, такое двадцатидвухлетнее.
Витя стоял рядом. Я не смотрела на него.
Смотрела на воду.
И думала: как это работает? Как можно вот так сидеть, молчать хорошим молчанием, смотреть на птицу и при этом — Марина, вчера было так хорошо? Как это вмещается в одного человека?
Не понимала.
Может, никогда не пойму.
Витя допил чай, лёг на спину, закрыл глаза. Лицо у него расслабленное — как у человека, у которого всё хорошо. Может, у него и правда всё хорошо. Может, для него всё это совсем не противоречие.
Мы простояли в воде долго, минут двадцать. Потом вышли, расстелили плед на траве, Витя достал термос с чаем — я сама его собирала утром, заварила с мятой, как он любит. Он налил мне первой, как всегда.
— Хорошо, что поехали, — сказал он.
— Хорошо, — согласилась я.
Чай был горячий. Я держала кружку двумя руками.
В сумке у меня лежал мой телефон. Свой. Я подумала: наверное, у Марины тоже есть телефон. Наверное, она ждёт ответа. Наверное, Витя ещё не знает, что я видела.
Это была странная мысль — что я знаю то, чего он не знает, что я знаю. Обычно у него было это преимущество — он всегда знал чуть больше, чуть раньше, он был такой человек. А теперь — я.
Я не знала, что с этим делать.
Пила чай.
Озеро лежало перед нами тихое и синее. На середине плавала какая-то птица — далеко, не разобрать какая. Витя прищурился, посмотрел.
— Цапля, кажется.
— Утка, — сказала я.
— Не, длинная слишком.
— Ну цапля так цапля.
Мы помолчали. Хорошее молчание — такое бывает между людьми, которые давно вместе. Не нужно заполнять. Просто сидишь рядом и дышишь.
Я думала: как это работает? Как можно вот так сидеть, молчать хорошим молчанием, смотреть на птицу и при этом — Марина, вчера было так хорошо? Как это вмещается в одного человека?
Не понимала.
Может, никогда не пойму.
Витя повернулся на бок, положил руку мне на плечо — привычным движением, автоматическим, двадцатидвухлетним. Я не убрала его руку.
Лежала. Смотрела в небо.
Облака шли медленно.
Озеро было тихое.
И я думала: хорошо, что я научилась не торопиться. Что я умею ждать. Что у меня внутри есть такое место — тихое, как это озеро, — куда я могу спрятать что-то острое и опасное, пока не придёт время его достать.
Это место у меня было всегда. Просто раньше я им пользовалась реже.
Теперь, кажется, буду чаще.
Вечером мы разожгли маленький костёр — не потому что холодно, просто так, по традиции. Витя всегда раскладывал дрова одним и тем же способом, колодцем, говорил, что так правильно. Я сидела на поваленном бревне и смотрела, как он возится с растопкой.
Руки у него умелые. Это я всегда в нём любила — он умеет делать всё руками. Полку прибить, кран починить, машину завести в мороз. Я когда-то думала: вот мужик, настоящий. Надёжный.
Интересно, что думает Марина.
— Ты чего молчишь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Устала с дороги, наверное.
— Ляг пораньше тогда.
— Посмотрим.
Огонь занялся. Витя сел рядом, протянул руки к огню — хотя тепла было мало ещё, больше дыма. Привычка.
— Помнишь, как мы тут однажды под дождь попали? — спросил он. — Лет десять назад, наверное.
— Двенадцать, — сказала я. — Наташке было восемь.
— Точно. Она ещё ревела, что промокли бутерброды.
— Она не из-за бутербродов ревела. Она испугалась грозы.
— Да ладно, — он повернулся ко мне, — она же никогда грозы не боялась.
— Боялась. Просто не говорила.
Он пожал плечами. Я смотрела на огонь.
Наташка. Наша дочь. Ей сейчас двадцать лет, учится в другом городе, звонит по воскресеньям, иногда забывает. Она похожа на Витю — тот же короткий смех, та же привычка барабанить пальцами. Я это всегда замечала и думала: хорошо, что она похожа на него. Значит, она будет уверенная, практичная, будет знать, чего хочет.
Интересно, что она скажет, если узнает.
Нет. Не надо думать об этом сейчас.
— Позвони ей завтра, — сказала я. — Давно не звонил.
— Она сама позвонит, если что.
— Она не позвонит. Она ждёт, что ты позвонишь.
Он посмотрел на меня.
— Откуда ты знаешь?
— Она твоя дочь, — сказала я. — Вы оба ждёте, что другой позвонит первым.
Он засмеялся — тот самый смех, короткий. Но на этот раз в нём было что-то другое. Может, немного виноватое.
— Ладно, — сказал он. — Позвоню.
Мы сидели у костра ещё долго. Он рассказывал что-то про работу, я слушала и почти не слышала — кивала в нужных местах, говорила «да», «понятно», «надо же». Умею. Двадцать два года умею.
А сама думала про другое.
Марина. Я не знаю, кто она. Не знаю, как выглядит, сколько ей лет, где работает, как они познакомились. Не знаю, давно ли это. Не знаю, насколько серьёзно.
Вчера было так хорошо.
Что значит «так хорошо»? Что они делали? Где были? Как он смотрел на неё?
Я поняла, что не хочу знать ответы на эти вопросы. Не сейчас. Может, вообще не хочу знать подробности. Подробности — это уже что-то, что нельзя будет забыть. А я пока не знаю, нужно ли мне это — не забывать.
Огонь прогорел. Витя залил угли водой, тщательно, как всегда.
— Идём спать?
— Иди, — сказала я. — Я посижу немного.
Он не спросил почему. Просто кивнул, поднялся.
— Не замёрзни.
— Не замёрзну.
Он ушёл в палатку. Я осталась одна у потухшего костра.
Над озером было темно. Звёзды отражались в воде — не очень чётко, вода чуть рябила, но всё равно видно было. Где-то в лесу стрекотало что-то ночное.
Я достала свой телефон.
Наташкин номер. Набрала.
Долгие гудки. Потом:
— Мам? Ты чего так поздно?
— Ничего, просто захотела услышать тебя. Мы на Светлом.
— А, поняла. Как там?
— Хорошо. Красиво.
— Ну и отлично. — Пауза. — Всё нормально?
Я помолчала секунду.
— Всё нормально. Как ты?
— Нормально. Сессия скоро, готовлюсь.
— Папа завтра позвонит.
— Окей. — Ещё пауза. — Мам, точно всё хорошо?
Она чувствует. Всегда чувствовала, даже маленькой. Я и не помню, чтобы я что-то от неё скрывала — оно как-то само просачивалось, она просто смотрела на меня и спрашивала: мам, ты чего?
— Устала немного. С дороги.
— Ложись тогда спать.
— Лягу. Ты иди, занимайся.
— Ага. Пока, мам. Целую.
— Целую.
Я убрала телефон.
Вот и поговорила. Ничего не сказала — и всё равно стало чуть легче. Просто услышала её голос.
Наташка. Двадцать лет. Умная, резкая, смешная. Когда она узнает про Марину — если узнает — она будет злиться. Она не умеет молчать, как я. Она пойдёт и скажет прямо в лицо всё, что думает.
Я улыбнулась этой мысли.
Хорошо, что она такая.
Встала с бревна. Ноги затекли. Потянулась, посмотрела на воду последний раз.
Озеро было тёмное и тихое. Почти не отличить от неба.
Я подумала: что я буду делать завтра? Не в глобальном смысле — завтра, здесь, на озере. Буду ли я говорить с ним? Нет, наверное. Ещё не время. Сначала нужно самой всё разложить по местам.
Есть такая привычка — прежде, чем говорить с другим человеком, поговори сама с собой. Я её выработала давно, ещё в самом начале нашей жизни, когда поняла, что горячие слова сказанные в момент злости не помогают, а только делают хуже. Сначала — переболи сама. Потом — говори.
Я зашла в палатку.
Витя спал уже — или делал вид. Дышал ровно.
Я легла рядом.
В темноте было слышно озеро — негромкое, ровное. Вода о берег, вода о берег.
Я долго лежала с открытыми глазами.
Думала про нас. Двадцать два года — это правда очень много. Это три квартиры, две машины, одна дочь. Это болезни и командировки и ремонты и ссоры из-за денег и примирения и поездки на это озеро каждый август. Это привычки, которые уже не замечаешь — как он кладёт ключи всегда в одно место, как я всегда сплю на левой стороне, как мы оба не любим кино по пятницам и любим по субботам.
Это можно выбросить?
Не знаю.
Может, и нельзя. Может, двадцать два года — это то, что не выбрасывают, а перекладывают. Из одного места в другое. Из «мы счастливы» в «мы справляемся». Из «я тебя люблю» в «я тебя знаю». Это тоже что-то значит — знать человека наизусть. Это тоже своего рода любовь. Или похожее на неё.
Не знаю.
За двадцать два года я много раз думала, что знаю ответы. И каждый раз оказывалось — не знаю.
Витя повернулся. Рука его оказалась у меня на плече — снова, как у костра, привычным автоматическим движением. Даже во сне.
Я лежала.
За стенкой палатки шумело озеро.
Скучаю уже.
Интересно, как давно она его знает. Интересно, он ей говорит про нас — есть жена, двадцать два года, дочь. Или не говорит.
Я думала: если он говорит про меня — как он меня описывает? Что рассказывает? Что у меня есть хорошего, что плохого. Что устарело, что ещё живое.
Странные мысли.
Я перестала их думать.
Стала думать про другое — про то, что утром нужно будет приготовить завтрак. У нас был хлеб, яйца, помидоры. Можно сделать яичницу прямо на костре, как Наташка любила в детстве. Можно нарезать помидоры, посолить крупной солью.
Мелкие конкретные мысли успокаивали лучше, чем большие и важные. Это тоже умение, которое пришло с годами.
Яичница. Помидоры. Крупная соль.
Я уснула.
Утром я проснулась раньше Вити.
Вышла из палатки — роса, туман над водой, тишина. То особенное утреннее молчание, которое бывает только у воды и только рано. Как будто мир ещё не включился.
Я умылась из озера. Холодная вода — сразу всё на месте, всё ясно.
Разожгла маленький костёр. Поставила котелок. Достала яйца.
Слушала, как просыпается лес.
Думала: вот я стою и делаю завтрак. Как вчера. Как позавчера. Как двадцать два года подряд, по-разному, в разных местах, но всё равно — встаю, делаю. Это я. Это моя жизнь.
Марина — это что-то, что случилось. Что-то, что теперь есть и нельзя сделать чтобы не было. Но это не вся жизнь. Это один кусок, пусть и большой, пусть и болезненный.
Из палатки высунулась голова Вити.
— О, ты уже встала.
— Как видишь.
— Дай я помогу.
— Сиди, я сама.
Он вылез всё равно, встал рядом, смотрел на воду.
— Туман красивый.
— Угу.
— Это к хорошей погоде. Если туман с утра — день будет солнечный.
— Я знаю, — сказала я. — Ты мне это говоришь каждый год.
Он засмеялся.
— Правда?
— Правда. Каждый раз. Слово в слово.
Он покачал головой — немного удивлённо, как человек, который не подозревал за собой такого постоянства.
— Ты всё помнишь.
— Я всё помню, — сказала я.
Это прозвучало иначе, чем я хотела. Или именно так, как хотела. Я сама не знала.
Витя посмотрел на меня — чуть внимательнее, чем обычно.
— Лен, всё нормально?
— Всё нормально. Яичница сейчас будет.
Он кивнул. Отвернулся к воде.
Я разбила яйца на сковородку.
Слушала, как шипит масло.
Думала: я всё помню. Двадцать два года помню. Помню первую нашу квартиру с обоями в цветочек, помню, как он учил меня водить машину и злился, а потом злился на себя за то, что злится. Помню, как Наташка родилась и он плакал в коридоре роддома, думал, я не вижу. Помню сто разных мелочей, из которых и состоит — что? Семья? Жизнь? Любовь, которая давно стала чем-то другим, не менее важным, просто другим?
Помню всё.
И Марину теперь тоже буду помнить.
Вот что интересно: раньше, если бы меня спросили, я бы сказала — если узнаю про измену, уйду сразу. Без разговоров. Я так думала, когда была молодая и всё было простым. Чёрное — чёрное, белое — белое.
Теперь я не знала.
Не потому что готова простить — не знаю ещё, готова ли. А потому что поняла: жизнь не делится на чёрное и белое так легко, как кажется в двадцать лет. В сорок четыре — сложнее. Слоёв больше.
Яичница зашипела, запахло поджаренным белком. Витя обернулся.
— Вкусно пахнет.
— Садись.
Мы позавтракали у воды. Туман рассеивался, солнце поднималось. Витя оказался прав насчёт погоды — день был солнечный.
После завтрака он пошёл купаться, я осталась на берегу, смотрела.
Вытащила телефон.
Написала в заметках — уже не одно слово, а больше. Написала: «Что я знаю. Что я не знаю. Что я хочу знать. Что я хочу решить.»
Четыре столбика. Честно заполнила каждый.
Долго смотрела на то, что получилось.
Потом убрала телефон.
Витя плыл на середину озера — он всегда так делал, плыл до середины и обратно. Далеко, но я видела его голову в воде, маленькую, тёмную на синем.
Я думала: вот он. Человек, с которым двадцать два года. Который протянул мне телефон через плечо — просто потому что у него руки заняты, просто потому что доверяет, не думает. Не думал, что там всплывёт уведомление. Или думал? Нет. По нему было видно — не думал. Он никогда не умел скрывать напряжение, а его не было.
Значит — не знал, что я увижу.
Значит — не планировал.
Значит — случайность.
Случайность, которая теперь стала моим знанием.
Витя доплыл до середины, остановился на секунду — я видела, как он машет рукой. Мне. Я подняла руку в ответ.
Так мы и переговаривались. Он — там, на середине озера. Я — здесь, на берегу. Рука вверх. Всё нормально, я тебя вижу.
Двадцать два года.
Я не знала ещё, что будет дальше.
Но знала одно: я не буду торопиться. Не буду рвать сгоряча и не буду делать вид, что ничего не было. Где-то между этим — моё. Где именно — найду.
Я умею находить.
Он выплыл на берег, отряхнулся, как собака, — брызги полетели в стороны.
— Хорошо! — крикнул он. — Иди, вода отличная!
— Потом, — сказала я.
— Ну потом так потом.
Он лёг рядом на плед, мокрый, щурился на солнце.
Я смотрела на воду.
Где-то на другом берегу кричала птица — может, та же самая, вчерашняя. Или другая.
Озеро было тихое и синее.
Я сидела и дышала.
Пока — только это.
К обеду приехали соседи — Колька с Тамарой, они тоже иногда приезжали на Светлое, случайно или нет, не знаю. Просто появились на берегу с раскладными стульями и большим арбузом.
— О! — обрадовался Витя. — Вот это встреча!
Он поднялся, пошёл навстречу, обнялся с Колькой, как не виделись сто лет, хотя встречались месяц назад. Мужчины так умеют — обрадоваться так, будто каждая встреча неожиданная.
Тамара подошла ко мне, присела рядом.
— Давно приехали?
— Вчера вечером.
— А мы только. Коля всё откладывал, откладывал.
— Доехали нормально?
— Нормально. Фуры только на трассе — страшно. Коля лихачит, я нервничаю.
Обычный разговор. Тамара — хорошая женщина, я её знаю лет пятнадцать. Мы не подруги — так, приятельницы по мужьям. Общего у нас немного, но всегда есть о чём говорить. Дети, дача, цены, здоровье.
— Как Наташа? — спросила она.
— Учится. Сессия скоро.
— Моя тоже готовится. Звонит, жалуется. — Она засмеялась. — Как будто я могу помочь с её экономикой.
Мужчины разговаривали о чём-то своём, громко, с жестами. Колька что-то показывал руками — наверное, рассказывал про рыбалку или про машину. Витя слушал внимательно.
Я смотрела на него.
Думала: вот он стоит. Смеётся. Нормальный человек, хороший, в общем-то, человек. И где-то в телефоне — Марина, вчера было так хорошо.
Как это уживается?
Тамара достала из пакета что-то завёрнутое в фольгу.
— Пирожки взяла. С капустой и с мясом. Будете?
— Конечно, — сказала я.
Пирожки оказались ещё тёплые. Хорошие — тесто мягкое, начинка плотная. Я съела два.
— Сама делала? — спросила я.
— Ну а кто же. — Она махнула рукой. — Коля сказал, куплю в магазине, я говорю — не куплю, сделаю. Он говорит — зачем возиться. А я говорю — потому что вкуснее.
— Вкуснее, — согласилась я.
Вот так мы сидели вчетвером до самого вечера. Колька с Витей куда-то ходили — к дальней заводи, говорят, там карась хорошо берёт. Вернулись без рыбы, зато довольные. Мы с Тамарой оставались на берегу, говорили ни о чём, пили чай, смотрели на воду.
Обычный день на озере.
Никто ничего не знал. Тамара — точно не знала, смотрела на меня спокойно, как всегда. Мужчины о своём.
Я сидела среди этого и думала: вот оно как. Жизнь не останавливается. Солнце светит, пирожки вкусные, Тамара рассказывает про свою Машку и экономику, птицы кричат на том берегу. Всё идёт своим ходом, даже когда у тебя внутри что-то сдвинулось.
Это хорошо или плохо?
Наверное, хорошо. Наверное, это и есть то, что называют устойчивостью. Не когда ничего не происходит — а когда происходит, а ты всё равно сидишь, пьёшь чай, отвечаешь на вопросы.
Вечером Колька с Тамарой уехали — им нужно было обратно в город, что-то у них там было с утра. Попрощались шумно, Колька сказал, что на следующей неделе опять приедут. Витя сказал — и мы, может, задержимся ещё денёк.
Я ничего не сказала.
Они уехали. Стало тихо.
Мы опять остались вдвоём с озером и соснами.
Витя ходил по берегу, искал что-то — оказалось, камешки. Он всегда так делал — собирал плоские камешки и пускал по воде. Это у него с детства, говорил, что в деревне у деда так научился.
Я смотрела, как он запускает камень. Раз, два, три, четыре — хорошо пошёл.
— Пять прыжков, — сообщил он довольно.
— Видела.
— Хочешь попробовать?
— Нет.
— Я тебя научу нормально. Ты всегда неправильно держишь.
— Я знаю, как держать.
— Неправильно держишь, — повторил он. — Вот смотри.
И начал показывать. Как брать камень, как ставить большой палец, как запускать — боком, с закруткой. Объяснял серьёзно, как будто это важно.
Я слушала.
Потом взяла камень. Попробовала.
Два прыжка.
— Вот видишь, — сказал он. — Неправильно держишь.
— Или просто камень не тот.
— Камень нормальный. Держишь неправильно.
Я засмеялась. Сама не ожидала — просто вышло.
Он удивился.
— Чего смеёшься?
— Ничего. Двадцать два года ты мне говоришь, что я неправильно держу.
Он секунду помолчал. Потом тоже засмеялся — коротко, через нос.
— Потому что неправильно, — сказал он.
— Наверное.
Мы стояли у воды. Солнце садилось — медленно, неохотно, красило сосны в оранжевый.
Я думала: вот этот момент. Вот мы здесь стоим. И есть Марина, и есть уведомление, и есть то, что мне ещё только предстоит — сказать, спросить, решить. Всё это есть.
И одновременно — есть это. Закат. Камешки. Двадцать два года.
Всё это — правда. Одновременно.
Вот что сложно — что это всё правда сразу.
— Виктор, — сказала я.
Он повернулся. Удивился — я редко называю его полным именем.
— Что?
Я смотрела на него. Он смотрел на меня — спокойно, немного вопросительно. Ничего не подозревал. Или подозревал? Нет. Не то лицо.
— Ничего, — сказала я. — Просто так.
Он кивнул.
— Пойдём ужинать?
— Пойдём.
Мы пошли к палатке. Я несла его руку в своей — просто взяла, сама не заметила. Он не удивился, привычно сжал ладонь.
Вот так и шли.
Я думала: завтра приедем домой. Послезавтра — обычный день, работа, магазин, что-то по дому. А потом — будет момент, когда я скажу. Не кричать, не плакать. Просто скажу: Виктор, мне нужно тебе кое-что сказать.
И посмотрю на него.
И послушаю, что он ответит.
А потом — решу.
Пока не знаю что. Пока — не знаю.
Но это нормально — не знать пока. Главное, что я знаю одно: я не буду делать вид. Не потому что не умею, я умею очень хорошо. А потому что не хочу больше тратить умение на это.
Двадцать два года — это большой срок. Но не весь мой срок. У меня ещё есть время. На решения, на разговоры, на то, что будет дальше, как бы это «дальше» ни выглядело.
Я это знала точно.
Остальное — разберёмся.
Озеро осталось за спиной. Тихое, тёмное, синее.
Мы шли к палатке.
Рука в руке.