Знаете, что самое страшное в ночной смене? Не темнота. Не пьяные. Не пустой автобус, который гудит на весь мост. Самое страшное, когда тихо. Когда фонари горят, город спит, а ты сидишь и слышишь собственную голову.
Четыре утра. Последний рейс. Палыч за рулём клюёт носом, но держится. Я стою у кабины, привалилась к поручню. Пассажиров ноль. Город как вымер.
И тут на остановке у больницы заходит женщина.
Лет сорока, может чуть меньше. Пуховик застёгнут до подбородка, хотя на улице не так уж холодно для марта. На ногах кроссовки. Не зимние, не демисезонные, а обычные, тряпичные, какие летом носят. Это бросилось первым.
Заняла место в середине салона. Не у окна. Посередине ряда, будто не знала, куда деться, и выбрала то, что ближе.
Я подошла.
— За проезд?
Она подняла голову. Глаза сухие, но с какой-то выеденной краснотой, как бывает, когда человек не плакал, а просто не спал. Долго не спал.
— Да. Простите. Карта.
Приложила. Пискнуло. Я кивнула и пошла обратно к кабине. Но не дошла.
— Простите, — повторила она. — А вы до конечной едете?
— До конечной. Потом обратно в парк.
— Можно я проеду? Туда и обратно. Я заплачу ещё раз.
Я остановилась. Бывает такое. Люди садятся и катаются. Зимой, когда дома отопление отключили. Или подростки после ссоры с родителями. Но эта не была похожа. Пуховик чистый, сумка нормальная. Просто женщина, которой в четыре утра не хочется домой.
— Езжай, — говорю. — Тут не проверяют.
Палыч покосился в зеркало.
— Полуночница?
— Угу.
Проехали три остановки в тишине. Город за окном серый, мартовский. Снег стаял, зелень ещё не вылезла. Деревья стоят, как скелеты.
Она не задремала. Сидела с открытыми глазами. Смотрела перед собой, в спинку переднего кресла.
На конечной Палыч заглушил мотор на три минуты. Положено. Вышел покурить. Я осталась в салоне.
Она тоже осталась.
— Кофе хочешь? — спрашиваю. У меня термос всегда с собой, привычка. — Горячий ещё.
— Хочу. Спасибо.
Я налила ей в крышку, себе в кружку. Присела через проход.
— Не спится? — осторожно спрашиваю.
Она отхлебнула. Посмотрела на крышку термоса, будто увидела там что-то важное.
— Не спится. Вообще. Совсем. Третью неделю.
Я не стала ахать. Подождала.
— Ложусь, — продолжила она. — Закрываю глаза. Тихо. Муж спит, дети спят. Тихо. И вот в этой тишине у меня в голове начинается...
Она щёлкнула пальцами. Резко, как выстрел в пустом автобусе.
— Начинается что?
— Всё. Всё сразу. Как будто кто-то включает радио на полную громкость, но не одну станцию, а двадцать. И каждая про своё. Одна голосом мамы говорит, что я плохая мать. Другая напоминает, что забыла оплатить кружок старшему. Третья прокручивает разговор с начальницей, который был во вторник. Четвёртая считает, хватит ли денег до зарплаты. Пятая... — Она осеклась. — Пятая просто повторяет: что-то случится. Что-то плохое. Скоро.
Я слушала. Кофе остывал.
— И я лежу, — она обхватила крышку термоса обеими ладонями, — лежу и не могу выключить. Пробую дышать, как в интернете учат. Вдох на четыре, выдох на восемь. Досчитала до сорока, сбилась, потому что вспомнила: у младшей завтра утренник, а колготки порвались. И всё. И считай сначала.
— А муж?
— Спит. Он засыпает за три минуты. Я засекала. Голова на подушку, и всё. Как выключатель. А я лежу рядом и ненавижу его за это. Потом ненавижу себя за то, что ненавижу. Потом думаю: я ужасный человек. Потом думаю: а может, я больна. Потом смотрю на часы. Два ночи. Ложилась в одиннадцать.
— Три часа на потолок.
— Бывает, до пяти лежу. В пять встаю, потому что в шесть будить детей. И день начинается. И я иду, и делаю, и варю кашу, и на работе улыбаюсь. А внутри... — Она не договорила.
— Вату?
— Стекло. Тонкое. Звенит. И кажется, одно неловкое движение, и всё рассыплется.
Палыч вернулся, хлопнул дверью. Мотор завёлся. Мы поехали обратно.
— К врачу ходила? — спрашиваю.
— Ходила. К психотерапевту. Света посоветовала, подруга.
— И что?
— Это, наверное, единственное, что помогло мне не сойти с ума. Не сам приём. А одна вещь, которую он объяснил.
— Расскажи. — Не из вежливости. Мне правда стало интересно. Потому что я знала это ощущение. Знала.
Она повернулась ко мне.
— Он спросил: "Вы знаете, зачем мозгу тревога?" Я говорю, нет. Он говорит: "Тревога это не поломка. Это система охраны. Древняя, как сам человек. Ваш мозг считает, что вокруг опасность. И он запускает сигнализацию. Проблема в том, что сигнализация настроена на саванну. На львов, на змей, на чужих людей с палками. А вы живёте в квартире. Львов нет. Но мозг не знает этого. Он видит: неоплаченный счёт, это угроза? Угроза. Разговор с начальницей? Угроза. Ребёнок кашляет? Ещё какая. И он включает сирену. А вы лежите в тишине и не понимаете, почему страшно, когда бояться нечего."
Автобус покачивался на мосту. Река внизу чёрная, фонари отражаются жёлтыми кляксами.
— И дальше он мне объяснил про ночь. Днём у мозга много входящей информации. Работа, дети, телефон. Мозг занят. А ночью всё останавливается. И мозг оказывается один на один с собой. Как сторож, который весь день бегал и не замечал, что забор сломан, а ночью сел, огляделся, увидел дыры. И начинает паниковать. Каждую дыру воспринимает как катастрофу. Даже ту, через которую кошка пролезает.
Я невольно усмехнулась. Точнее не скажешь.
— Он ещё объяснил, — она подалась вперёд, — что мозг ночью тревожится по кругу. Руминация. Как у коров, пережёвывание. Берёт мысль, прокручивает, не находит решения, берёт следующую, возвращается к первой. Часами. Потому что ночью мозг не способен решать проблемы. Только видеть. Решать, это дневная функция. А ночью работает только "а вдруг".
— И что с этим делать?
— Вот. Первое, что он мне дал, это не "расслабься". Не "выпей валерьянки". Не "подумай о хорошем". Он мне прямо так и выложил: "Ваш мозг не сломан. Он работает правильно. Он делает то, для чего создан. Просто условия изменились, а настройки нет."
Она посмотрела на меня.
— И знаете, что произошло? Мне стало легче. Не потому что тревога прошла. Она не прошла. Я той же ночью лежала и слушала свои двадцать радиостанций. Но я перестала думать, что я ненормальная. Что я слабая. Что нормальные люди спят, а я дефективная. Нет. Мозг работает. Он просто перестраховщик.
За окном начало сереть. На остановках появились первые люди, ранние, угрюмые. Рабочий люд. Зашёл мужчина с лопатой, строитель наверное. Сел на заднее сиденье, закрыл глаза.
— А дальше мы с ним работали, — продолжила она. — Он мне дал не рецепт. Скорее инструменты. Если ночью начинается карусельный круг, не нужно пытаться его остановить. Это всё равно что говорить сердцу "не бейся". Но можно встать, выйти из спальни, сесть на кухне и записать. Всё, что в голове. Списком. Не решения. Просто: вот это меня тревожит, и вот это. Выложить из головы на бумагу. Как будто говоришь мозгу: я услышала тебя. Утром разберёмся. Иди спать.
— Помогает?
— Не сразу. Первую неделю вставала каждую ночь. Писала. Возвращалась в кровать. Через полчаса вставала снова. Но потом стало реже. Как будто мозг поверил, что я не игнорирую его сигналы. Что я слышу. И он перестал орать. Не замолчал. Но перестал орать.
Автобус остановился на Речной. Зашли ещё трое. Я собрала за проезд, вернулась.
— А ещё он объяснил про вину, — продолжила она. — Когда не сплю, виню себя за всё. Что мало внимания детям. Что на работе ляпнула не то. Что мама позвонила, а я не взяла. И чем больше виню, тем хуже сплю. Замкнутый круг. И он объяснил: вина, это тоже сигнал. Мозг говорит: ты не соответствуешь стандарту. Но стандарт кто установил? Мама, соцсети, соседка, у которой и дети чистые, и пирог в духовке. Стандарт снаружи, а вина внутри. И ты наказываешь себя за то, что не можешь выполнить чужие правила. А их никто не выполняет. Даже та соседка. У неё свои три часа на потолок.
Я сидела и думала о своём. Восемь лет назад, когда развелась, тоже не спала. Неделями. Валерьянка и вперёд. И две смены подряд, чтобы к вечеру вырубиться от усталости. Не от спокойствия. От того, что тело больше не может. Тревога никуда не делась, просто стала фоном. Как шум двигателя. Сначала оглушает, потом перестаёшь замечать. Но он не затихает.
— Знаете, что ещё запомнилось? — она заговорила снова. — Он мне рассказал про "окно толерантности". Такой диапазон, в котором человек нормально функционирует. Не слишком возбуждён, не слишком заторможен. Как коридор. Когда ты внутри, можешь думать, решать, жить. А когда вылетаешь за границы, вверх, это паника, бессонница. Вниз, апатия, ничего не чувствуешь.
— И у тебя коридор узкий?
Она посмотрела удивлённо.
— Откуда вы знаете?
— Догадалась.
— Да. У людей, которые долго жили в стрессе, коридор сужается. Мозг привыкает к тому, что опасность рядом, и держит сигнализацию на минимальном пороге. Любой пустяк, и ты уже за границей. Кто-то не ответил на сообщение, катастрофа. Ребёнок задержался на десять минут, катастрофа. Начальница попросила зайти, катастрофа. А на самом деле ничего не случилось. Но тело уже реагирует. Потому что мозг решил: лев. А льва нет.
— Есть только начальница.
— Которая хуже льва, если разобраться.
Мы обе тихо рассмеялись. Впервые за весь разговор.
— И вот что про сон конкретно, — она допила кофе из крышки. — Для мозга тишина, это не покой. Тишина, это отсутствие информации. А отсутствие информации для древнего мозга значит: я не знаю, что вокруг. Может быть опасность. Значит, нельзя спать. Спать могут те, кто в безопасности. А ты не в безопасности. Ты не знаешь, что завтра. Значит, не спи.
— Выходит, тишина не помогает заснуть?
— Тем, у кого мозг спокоен, помогает. А я ложусь в тишину, и тишина превращается в арену. Для всех моих мыслей, которые днём не могли пробиться через работу, детей, бытовуху. А ночью, пожалуйста. Свободный микрофон. Все сразу.
Автобус заполнялся. Парень в наушниках. Бабушка с клетчатой сумкой. Девчонка в школьной форме, клюёт носом в телефон.
— А что помогло в итоге? Кроме списков?
— Он мне разрешил не спать.
— В смысле?
— Буквально. Прямо так и выложил: "Если не спится, не заставляйте себя. Встаньте. Делайте что-то спокойное. Читайте, вяжите, гладьте бельё. Только не экран. И не смотрите на часы. Когда почувствуете сонливость, вернитесь. Если через двадцать минут не уснули, встаньте снова."
— Жёстко.
— Но работает. Потому что самое мучительное в бессоннице, это не сама бессонница. Это борьба с ней. Ты лежишь и думаешь: надо уснуть. Если не усну, завтра буду как зомби. Если буду как зомби, накосячу на работе. Если накосячу... И пошло. А если встал и ушёл на кухню, нет борьбы. Нет проигрыша.
Кстати, вот это я запомнила крепко. У меня тоже бывает. Особенно перед зарплатой. Или когда Кирюшка болеет.
— А ещё, — она продолжила, — он объяснил про "якорь". Мозг тревожится, потому что улетает в будущее. Всегда. "А вдруг завтра", "а что если через месяц". А в настоящем ты лежишь в кровати, одеяло тёплое, дети в соседней комнате. Всё в порядке. Но мозг не хочет про "сейчас". Мозг хочет про "а вдруг". И якорить нужно через тело. Тело всегда в настоящем. Почувствовать ступни, тяжесть одеяла. И мозг на секунду затыкается.
— На секунду. А потом?
— А потом снова. Тревожный мозг, это щенок на поводке. Тащит. Ты возвращаешь. Снова тащит. Снова возвращаешь. Не ругаешь, не дёргаешь. Просто возвращаешь. И постепенно он понимает, что убегать незачем.
На остановке у рынка зашло человек десять. Я отвлеклась, собрала за проезд. Вернулась. Она сидела и улыбалась. Еле заметно, одними глазами.
— Стало лучше?
— Не идеально. Не восемь часов. Но четыре-пять есть. И главное, я перестала бояться ночи. Раньше с вечера уже начинала: смотрела на часы, девять, десять, и внутри поднималось. Страх того, что будет страшно. Как будто ночь, это экзамен, который я не сдам. А теперь ночь это ночь. Иногда сплю, иногда нет. Но не воюю.
Она помолчала.
— А знаете, что самое смешное? Муж однажды проснулся в три ночи. Приходит на кухню. Я сижу, глажу рубашки, слушаю подкаст про астрономию. Он стоит и говорит: "Ты что делаешь?" А я ему: "Глажу. Иди спи." Утром спрашивает: "Ты чего ночью гладила?" Говорю: "Не спалось." Он: "Ну ты даёшь. Хоть рубашки чистые."
Я засмеялась. По-настоящему.
— Мужики.
— Он потом ещё неделю подкладывал рубашки на стул у кровати.
— А ты?
— Погладила. Что мне, жалко?
Мы проезжали мимо больницы, той самой, где она села. Она посмотрела в окно.
— Мне здесь, — тихо проговорила.
— Ты же хотела туда-обратно?
— Хотела. Но, кажется, хватит. — Встала. — Спасибо за кофе.
— На здоровье. Слушай... а как его зовут? Терапевта?
Она остановилась у двери. Обернулась.
— Алексей Викторович. Он в клинике на Ленина. Он не лечит. Он объясняет. А когда понимаешь, почему тебе плохо, уже не так страшно.
Двери открылись. Она вышла. Постояла секунду. Вдохнула мартовский воздух, сырой, пахнущий мокрым асфальтом и чем-то весенним, чему ещё нет названия. И пошла. Быстро, не оглядываясь.
Палыч посмотрел в зеркало.
— Всё у неё?
— Всё.
— Нормальная вроде тётка.
— Самая нормальная, — говорю.
Он не понял, почему я это так сказала. Ладно.
Мы поехали дальше. Город просыпался. На небе серая дымка расходилась, и где-то за крышами пятиэтажек пробивалось что-то розовое. Не рассвет даже, а намёк. Что день будет.
А я сидела и думала. Не о ней. О себе. О том, что третью ночь подряд просыпаюсь в два. О том, что в голове крутится, хватит ли Кирюшке на лагерь. О том, что Настька вчера звонила с каким-то странным голосом. О том, что Андрей давно не звонил. О том, что колено ноет.
Двадцать радиостанций. Все сразу.
Мне сорок семь. Я слышу чужие истории каждый день. А свои три часа на потолок не рассказываю никому. Потому что кому? Настька сама студентка. Андрей скажет: "Мам, всё же нормально." Кирюшка ещё ребёнок.
Нормально. Вот это слово.
А может, то, что я привыкла не спать, это не стойкость. Это просто привычка. Как тот мотор. Гудит, а я перестала слышать.
Палыч притормозил на светофоре. Повернулся.
— Галь, ты чего притихла?
Я посмотрела на него. На усталое лицо, на щетину двухдневную, на термос, зажатый между коленями.
— Палыч, — говорю. — Ты быстро засыпаешь?
Он моргнул.
— Чего?
— Ну, ложишься и сразу? Или лежишь думаешь?
Помолчал. Почесал затылок.
— Лежу. Думаю.
— О чём?
— Да обо всём. Масло менять, жена к матери хочет, кредит...
— И долго?
— Бывает, час. А чего?
— Ничего. Просто спросила.
Зелёный. Поехали.
И я подумала: может, мы все так. Может, половина этого автобуса ночью лежит и слушает свои двадцать станций. И каждый думает, что он один такой. Что остальные спят. А остальные тоже не спят. Просто не говорят.
Вечером пришла домой. Кирюшка смотрел футбол. Настька сидела на кухне с учебниками.
— Мам, ты устала?
— Нормально.
— Ужин в холодильнике. Я сварила.
— Спасибо, дочь.
Переоделась. Поела. Посмотрела на холодильник, на который Кирюшка магнитами прицепил расписание тренировок. На Настькины конспекты, разложенные по всему столу.
Потом взяла блокнот. Старый, в клеточку, который лежал в ящике с тех пор, как записывала туда расходы после развода.
Открыла чистую страницу. И написала:
"1. Кирюшка, лагерь, деньги.
2. Настька, голос странный, спросить.
3. Андрей, давно не звонил.
4. Колено, врач.
5. Ночью не сплю. Может, давно уже."
Посмотрела на список. Пять строчек. Всего пять. А в голове это было как тысяча.
Закрыла блокнот. Легла.
В два ночи проснулась. Двадцать станций включились, как по расписанию.
Но в этот раз я не стала с ними спорить. Не стала считать вдохи. Не стала злиться на себя.
Встала. Вышла на кухню. Вскипятила чайник. Открыла блокнот.
"6. Алексей Викторович. Клиника на Ленина. Узнать."
Закрыла. Выпила чай. Вернулась в кровать.
Уснула не сразу. Но уснула. И утром, когда зазвенел будильник, первый раз за долгое время не было ощущения, что проиграла.
Просто проснулась.