— Я в бассейн записалась, — сказала Наташа и сама не поняла, зачем сказала это именно сейчас, в очереди на кассу, между пачкой гречки и кефиром.
Лена повернулась. Посмотрела так, будто Наташа сказала «я ухожу в монастырь».
— Куда?
— В бассейн. На Ветлужскую. Там группа для взрослых, утренняя.
Лена моргнула. Потом засмеялась — коротко, через нос.
— Наташ. Тебе пятьдесят два.
— Там есть и старше.
— Ну и что? — Лена поставила корзину на ленту. Кефир, батон, сыр плавленый. — Ты что, спортсменкой решила стать?
Наташа промолчала. Кассирша пробила гречку, пикнул сканер.
— Я просто не понимаю, — Лена понизила голос, но так, что слышно было и кассирше, и мужчине сзади. — Что ты дёргаешься? У тебя колени больные. У тебя давление. Ты в воду-то залезешь — там хлорка, кожа потом как наждачка.
— Я уже была на пробном.
Лена замолчала. Наташа достала карту, приложила к терминалу.
— И как? — спросила Лена таким тоном, каким спрашивают «и давно это у тебя?».
— Нормально. Четыре дорожки. Тренер объясняет.
— Тренер, — повторила Лена и тоже приложила карту. — Наташ, ну ты серьёзно. Абонемент небось три тысячи.
— Четыре двести.
Лена вздохнула. Они отошли к стойке с пакетами. Наташа складывала продукты, гречка легла криво.
— Ты мне потом не жалуйся, — сказала Лена. — Потянешь спину, застудишь всё что можно. В нашем возрасте это не фитнес, это травматология.
— Я шапочку купила, — сказала Наташа. — Синюю.
Лена посмотрела на неё. Наташа складывала пакет и не смотрела в ответ.
— Синюю, — повторила Лена тихо.
Они вышли на улицу. Мартовский ветер, лужа у крыльца, тележка, которую кто-то бросил поперёк дорожки. Наташа перешагнула, Лена обошла.
— А Вадим что говорит? — спросила Лена.
— Ничего. Он не знает.
— Не знает?
— Я ему не говорила.
Лена остановилась. Наташа шла дальше — спокойно, ровно, пакет в правой руке, сумка через плечо.
— Наташ, — окликнула Лена. — Наташ, подожди.
Наташа обернулась.
— Мне на маршрутку. Давай, Лен. В среду на смене увидимся.
Она пошла к остановке. Лена стояла у входа с пакетом в руке, рот чуть приоткрыт, будто хотела сказать что-то ещё, но фраза не собралась.
Маршрутка подъехала почти сразу. Наташа поднялась по ступенькам, села у окна. Пакет поставила на колени. За стеклом мелькнула Лена — всё ещё стояла, всё ещё держала пакет на весу. Маршрутка тронулась.
Наташа поправила шарф и достала телефон.
Четвёртая дорожка
Раздевалка пахла хлоркой и чужим шампунем. Наташа стояла перед шкафчиком номер четырнадцать, держала в руках купальник — чёрный, сплошной, купленный в «Спортмастере».
Рядом переодевалась женщина лет шестидесяти, крупная, спокойная. Стянула свитер, джинсы, надела купальник так буднично, будто всю жизнь только этим и занималась. Шапочку натянула одним движением, хлопнула дверцей шкафчика и вышла.
Наташа расстегнула куртку. Потом кофту. Потом стояла в белье перед открытым шкафчиком и смотрела на купальник. Руки были холодные.
— Первый раз? — Голос слева. Невысокая женщина, в очках, уже в купальнике — красном, с белой полосой. Шлёпанцы мокрые.
— Да.
— Я Галя. Не бойся, Олег Палыч нормальный. Ругать не будет.
Наташа кивнула. Надела купальник. Он сел плотно, чуть жал под мышками. Шапочку натянула — синюю, новую, ещё пахнущую силиконом. Волосы выбивались сзади, Наташа запихивала их пальцами, но они не слушались.
— Вот так, — Галя подошла, подоткнула прядь за ухо, заправила под край. Пальцы у неё были тёплые. — Пошли. Он не любит, когда опаздывают.
Бассейн ударил гулом и светом. Четыре дорожки, голубая вода, сверху лампы — белые, резкие. На бортике стоял мужчина лет сорока пяти, в шортах и поло. Планшет в руке.
— Доброе утро. Кто новенький?
Наташа подняла руку. Как в школе.
— Хорошо. Заходите в воду, четвёртая дорожка. Сейчас разминка — пятьдесят метров кролем, кто не умеет — на спине.
Наташа подошла к лесенке. Ступила на первую перекладину. Вода дошла до щиколоток — холодная, тело дёрнулось.
— По пояс заходи, — сказал Олег Палыч, не глядя. — Привыкнешь.
Она опустилась. Вода обхватила живот, рёбра, грудь. Дыхание стало коротким. Рядом, на третьей дорожке, та крупная женщина из раздевалки уже плыла — ровно, без суеты, руки входили в воду мягко.
— Ложимся на спину, — крикнул тренер. — Руки вдоль тела. Просто лежим.
Наташа легла. Вода подхватила затылок. Потолок — белый, с вентиляцией, пятно сырости в углу. Уши в воде, звуки стали глухими. Тело покачивалось. Пальцы ног торчали из воды.
— Дышим, — голос Олега Палыча, далёкий. — Не торопимся.
Галя плыла рядом, на спине, и смотрела в потолок. Улыбалась. У неё не хватало одного зуба сбоку.
Двадцать пять метров до конца дорожки. Наташа перевернулась, попробовала кроль — руки шлёпали, ноги уходили вниз. Глотнула воды. Остановилась, схватилась за разделитель.
— Ничего, — крикнул Олег Палыч. — На спине обратно. Не спеши.
Она легла снова. Доплыла. Пальцы коснулись бортика. Встала. Сняла очки, протёрла. Руки дрожали — мелко, еле заметно.
— Перерыв минута, — сказал тренер. — Потом повторяем.
Наташа стояла по грудь в воде, держалась за бортик. Галя подплыла, встала рядом.
— Завтра будет легче, — сказала Галя. — Четвёртое занятие — вообще нормально.
Наташа промолчала. Посмотрела на свои руки. Олег Палыч свистнул в свисток. Она отпустила бортик.
Утро и банановая кожура
В пять сорок зазвонил будильник. Вадим открыл глаза. Половина кровати пустая, одеяло откинуто. Из коридора — шорох, шлёпанье, щелчок выключателя в ванной.
Он лежал, слушал. Вода в раковине. Потом тишина. Потом — тихо, на выдохе — голос.
Она напевала.
Без слов, без мелодии — просто звук, низкий, грудной, как мурчание. Что-то незнакомое. Не из радио, не из тех песен, которые она иногда подпевала в машине, когда думала, что он не слышит.
Вадим сел на кровати. Ноги на холодный пол. Тапки нашёл не сразу.
На кухне горел свет. Наташа стояла у стола в спортивных штанах и футболке — его футболке, старой, серой, с надписью, которую давно не разобрать. Волосы собраны. На столе — банан, стакан воды, ключи.
Она повернулась.
— Разбудила?
— Чего ты встала.
— Мне к семи тридцати.
Вадим посмотрел на стол.
— Куда к семи тридцати?
— Я же говорила. Бассейн.
Он не помнил, чтобы она говорила. Может, говорила. Он часто не слышал — телевизор, телефон, усталость.
— Бассейн, — повторил он.
Наташа откусила банан. Жевала спокойно. На ногах — кроссовки, уже зашнурованные. Спортивная сумка у двери — чёрная, новая, с биркой, которую она не срезала.
— Это каждый день теперь?
— Вторник, четверг.
Вадим взял чайник, налил воду, поставил. Привычка — утро, чайник, кружка с отколотой ручкой. Он делал это двадцать семь лет подряд.
— Там кто ведёт? — спросил он, не поворачиваясь.
— Тренер. Олег Палыч.
— Палыч, — сказал Вадим. — Понятно.
Чайник зашумел. Наташа допила воду, поставила стакан в раковину. Взяла сумку, повесила на плечо. Замок на молнии звякнул.
— Обед в холодильнике, — сказала она. — Суп и котлеты.
— Наташ.
Она остановилась у двери.
— Ты чего пела?
Пауза. Наташа стояла с сумкой на плече, рука на дверной ручке. Посмотрела на него — коротко, без улыбки, но и без напряжения. Лицо спокойное, утреннее, ненакрашенное.
— Не знаю. Просто так.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул — один оборот. Вадим стоял на кухне, чайник закипел, пар пошёл к потолку. На столе осталась банановая кожура и мокрый след от стакана.
Он взял кружку. Поставил обратно. Подошёл к окну. Внизу, во дворе, Наташа шла к остановке — быстро, ровно, сумка на плече, пар изо рта. Не оглянулась.
Вадим стоял у окна, пока маршрутка не забрала её. Потом сел за стол, перед пустым стаканом, и долго не двигался.
В медный
— Мам, это ты?
Дочь стояла в дверях с пакетом из «Пятёрочки», рот приоткрыт. Пакет чуть съехал, банка горошка уткнулась в колено.
Наташа сидела за кухонным столом, перед ней — чай, телефон, блюдце с печеньем. Волосы — медно-рыжие, яркие, чуть темнее у корней, на висках отливают в красное.
— Заходи, — сказала Наташа. — Чего встала.
Катя поставила пакет на пол. Не на стол, не на стул — на пол, прямо у порога. Подошла ближе, как к экспонату.
— Ты покрасилась.
— Да.
— В рыжий.
— Медный.
— Мам. Тебе пятьдесят два.
— Я в курсе.
Катя вытащила телефон, набрала номер. Громкая связь — Наташа не просила, но Катя не спрашивала.
— Андрей. Зайди к маме. Прямо сейчас.
— Чего случилось? — Голос сына, сонный, воскресный.
— Сам увидишь.
Андрей пришёл через двадцать минут. В спортивных штанах, куртка поверх майки, не застёгнута. Вошёл, увидел, остановился.
— Ого.
— Вот, — сказала Катя. — Видишь?
— Вижу.
Они стояли рядом — двое взрослых детей, оба выше матери на голову. Наташа пила чай.
— Мам, — Андрей сел напротив. — Это зачем?
— Захотела.
— Просто захотела? — Катя скрестила руки. — Тебе на работу с этим. Ты в поликлинике сидишь, к тебе бабушки приходят карточки заполнять. Тебя Зинаида Петровна увидит — скорую вызовет.
Андрей хмыкнул. Катя не улыбалась.
— Это сколько стоило? — спросила Катя.
— Четыре с половиной.
— Тысячи?
— Не рублей же.
Катя дёрнула подбородком. Андрей потёр переносицу.
— Мам, ты чего? — сказал он. — Бассейн этот, теперь волосы. Что дальше? Татуировка?
Наташа поставила чашку. Блюдце звякнуло.
— Катя, горошек убери с пола. Андрей, куртку застегни. Чай будете?
— Мам, мы серьёзно, — Катя села на табуретку, колени сжала, ладони между ними. — Ты с ума сошла? Отец знает?
— Отец видел.
— И что сказал?
— Ничего.
— Вообще ничего?
— Посмотрел и пошёл телевизор смотреть.
Пауза. Андрей посмотрел на Катю. Катя посмотрела на Андрея. Наташа взяла печенье, откусила.
— Мам, — Катя наклонилась вперёд, голос стал тихий, как для больного. — Может, тебе к врачу? Ну, просто провериться.
Наташа жевала. Проглотила. Отряхнула крошки с пальцев. Встала, подошла к зеркалу в коридоре — маленькое, с трещиной в углу, висит над тумбочкой двадцать лет. Поправила прядь у виска. Вернулась.
— Чайник горячий, — сказала она. — Кружки в сушилке. Кто хочет — наливает сам.
Катя открыла рот. Закрыла. Андрей встал, взял кружку из сушилки — молча, не глядя на сестру. Налил кипяток, бросил пакетик.