1970-й год. Леонид Ильич Брежнев только-только осваивается в роли единоличного хозяина страны. Нефтяные скважины Западной Сибири бьют всё мощнее. А в провинциальном Ставрополе первый секретарь крайкома партии, 39-летний Михаил Горбачёв, ещё даже не подозревает, что через полтора десятилетия его имя станет символом конца целой эпохи.
Но вот вопрос, который историки любят обсуждать в прокуренных кулуарах конференций: а что, если бы «перестройка» — со всей её гласностью, хозрасчётом и кооперативами — стартовала не в 1985-м, а в середине 1970-х? Когда советская экономика ещё не растеряла последний жирок, а население не накопило глухую усталость от бесконечных «ускорений»?
Давайте примерим эту конструкцию на реальную фактуру эпохи. Спойлер: получилось бы совсем не то, что можно предположить на первый взгляд.
Когда «нефтяная игла» была ещё лечебной
Главное, что отличает середину 1970-х от середины 1980-х, — это цена на углеводороды. В 1974-м баррель нефти марки Urals стоил около 10 долларов. После нефтяного эмбарго 1973 года и взлёта цен на Ближнем Востоке советская экспортная выручка пошла в гору. К концу десятилетия цена подскочила до 30–35 долларов за баррель.
Для сравнения: в 1986-м, когда Горбачёв уже вовсю раскручивал маховик реформ, нефть рухнула до 12–15 долларов. СССР лишился примерно 20 миллиардов долларов годового дохода — колоссальной суммы, сопоставимой с половиной всего импорта тех лет.
Иными словами, если бы перестройка началась в 1975-м, Кремль бы затевал хирургическое вмешательство на живом организме… в момент, когда пациент был залит обезболивающим до самых зрачков. Нефтедоллары текли рекой, магазины (пусть и с перебоями) ещё выглядели сносно, а очередь за колбасой не была образом жизни, а лишь досадной помехой.
Любые реформы в такой ситуации натыкаются на один и тот же психологический барьер: «А зачем? И так неплохо живём».
Тот самый шанс Косыгина, который похоронили нечаянно
Тут надо вспомнить, что «перестройка» в 1970-х была вовсе не фантастикой. У неё уже имелся готовый черновик — знаменитая Косыгинская реформа 1965 года. Алексей Николаевич Косыгин, председатель Совмина, тогда попытался дать предприятиям реальную самостоятельность: хозрасчёт, сокращение плановых показателей с десятков до девяти, фонды материального поощрения.
Реформа работала. В 1966–1970 годах промышленность показывала приличный рост — 7–8% ежегодно. Но к 1971-му партийная номенклатура, учуявшая угрозу своей власти, начала постепенно сворачивать эксперимент. Директора заводов, получившие свободу, тут же вступали в конфликт с отраслевыми министерствами. А министры бежали жаловаться в ЦК.
К 1975 году от косыгинской реформы остались лишь рожки да ножки. Централизованное планирование вернулось почти в полном объёме. И вот парадокс: если бы Горбачёв — тогда ещё молодой и дерзкий секретарь Ставропольского крайкома — попытался пробить системные изменения в середине 1970-х, он бы столкнулся ровно с той же стеной. Только стена эта была куда выше и толще, потому что нефтяные деньги позволяли консерваторам кричать громче.
Удивительная вещь: экономические кризисы часто становятся двигателем реформ. Сытая эпоха, наоборот, их убивает на корню.
Что сказало бы Политбюро молодому Горбачёву
Давайте заглянем в зал заседаний ЦК образца 1975 года. Представим, что Горбачёв — а он только в 1978-м станет секретарём ЦК по сельскому хозяйству — каким-то чудом добивается аудиенции у Брежнева и выкладывает программу: «Леонид Ильич, надо давать свободу кооперации, разрешать частный сектор в услугах, ослаблять цензуру и менять плановую систему».
Реакцию можно предсказать без всякой альтернативной истории. Рядом с Брежневым сидят:
— Михаил Суслов — главный идеолог, который любой разговор о рыночных механизмах воспринимал как личное оскорбление. В 1970-м он лично забраковал экономический эксперимент в Липецке, где заводы показали рост производительности на 20%.
— Дмитрий Устинов — министр обороны, для которого любое сокращение военных заказов было немыслимо. А реформы неизбежно потребовали бы конверсии.
— Андрей Громыко — внешнеполитический тяжеловес, боявшийся, что «либеральные шатания» ослабят позиции СССР на переговорах по ОСВ (ограничение стратегических вооружений).
Все они — люди, прошедшие войну, сталинские чистки, послевоенную разруху. Они помнили, как в 1920-е годы нэпманов называли «мироедами». И они искренне верили: любые уступки рынку — это дорога к контрреволюции.
Горбачёв в 1975-м — не генеральный секретарь, а всего лишь один из региональных начальников. Его бы просто не услышали. Максимум — пожурили бы за «молодой задор» и отправили досыпать в Ставрополь.
Афганский синдром без пятнадцати лет
Теперь о самом болезненном — о внешней политике. Перестройка Горбачёва неотделима от решения выводить войска из Афганистана и сворачивать гонку вооружений. В 1979-м, когда советские десантники высадились в Кабуле, альтернативной истории ещё не существовало. Решение принимал узкий круг: Брежнев, Устинов, Громыко, Андропов.
Но предположим на секунду, что перестройка началась бы в 1976–1977 годах. Афганская война ещё не началась. У СССР нет этого кровавого груза, нет 15 тысяч погибших, нет унизительного вывода войск под американские камеры.
Казалось бы — плюс? А вот и нет.
Война в Афганистане стала для советской элиты тем самым холодным душем, который заставил усомниться в собственной непогрешимости. Она расколола партийную верхушку. Многие генералы и чиновники впервые увидели: армия, которая брала Берлин, не может справиться с моджахедами. Страна, строящая БАМ и запускающая спутники, не может наладить снабжение горючим в соседней стране.
Без этого шока реформы были бы ещё менее вероятны. Советская система в середине 1970-х была самоуверенна. Олимпиада-80 маячила на горизонте как праздник советской мощи. Никто не хотел ничего менять.
Два рубля, три очереди и один феноменальный прогноз
Есть ещё один слой — бытовой. Попробуйте объяснить человеку 1975 года, зачем нужна «гласность». Он вас не поймёт. Потому что в 1975 году советский гражданин ещё не знает, что такое «чернуха» в кино, статьи о коррупции в центральной прессе и дебаты о Сталине на всю страну.
Цензура работала железно. Диссидентов — Сахарова, Солженицына, Буковского — либо выслали, либо посадили. Большинство населения искренне считало, что «за бугром» — сплошное зверство, а у нас — «самая передовая демократия». Разрушать этот карточный домик в середине 1970-х — означало устроить культурный шок, к которому общество было не готово.
Но вот что удивительно: сам Горбачёв в те годы думал совсем иначе.
В своих мемуарах он вспоминал, как в 1977 году, будучи уже кандидатом в члены Политбюро, ездил в командировку в Венгрию. Там уже вовсю работал «рыночный социализм» — так называемая «гуляш-коммунизм» Яноша Кадара. Горбачёв вернулся впечатлённый. И, по свидетельствам коллег, предлагал что-то похожее для Ставропольского края — разрешить частный извоз, мелкую розничную торговлю, приусадебные хозяйства без ограничений.
Его остановили. Быстро и жёстко. Сам Брежнев на одном из пленумов ЦК обронил фразу: «Товарищ Горбачёв, мы строим коммунизм, а не базар». Эта фраза, кстати, отлично характеризует отношение верхушки к любым реформам в 1970-х.
Эффект бабочки в бетонных джунглях
Так что же было бы на самом деле, если бы перестройка Горбачёва стартовала в 1975 году? Не хочется разочаровывать любителей альтернативной истории, но, скорее всего — ничего.
Абсолютно ничего.
Молодого, амбициозного, но не обладающего верховной властью Горбачёва просто задавили бы бюрократическим весом. Как задавили Косыгина. Как задавили реформаторов в Госплане. Как позже задавят Николая Рыжкова, когда тот попытается свернуть военные заказы.
Но даже если представить чудо — Брежнев внезапно просыпается реформатором (это уже из области научной фантастики) — процесс всё равно задохнулся бы в нефтяном изобилии. Зачем менять то, что приносит валюту? Зачем рисковать властью, когда можно просто сидеть и получать дивиденды от дорогой нефти?
В 1985 году у Горбачёва не было выбора. Нефть рухнула. Рост экономики остановился. Страна ввозила зерно за золото из закромов. Система трещала по швам, и реформы стали не благом, а необходимостью. Как метко выразился один из его соратников, «мы начали перестройку, потому что дальше так жить было уже невозможно».
А в 1975 году — можно было. И это, пожалуй, самый страшный приговор советской системе. Она ждала, пока станет невыносимо. И дождалась.
А как вы думаете: смогли бы реформы конца 1980-х прижиться в СССР, если бы их запустили на десять лет раньше — или нефтяное изобилие убило бы любые начинания на корню?