22 февраля 1983 года на Бродвее произошло событие, которое театральные критики до сих пор вспоминают с особым, почти благоговейным трепетом. В этот день открылась пьеса, прожившая ровно один спектакль. Один.
За всю историю нью-йоркских театров были и более скоротечные провалы, но ни один из них не удостоился столь единодушного, разгромного и при этом искрометного осуждения. «Лосиные убийства» — так переводится название — стали не просто неудачей. Они превратились в барометр абсурда, в ту самую планку, ниже которой, казалось бы, опуститься невозможно.
И всё же история этого провала интересна не столько перечнем нелепостей, разыгранных на сцене, сколько тем, как в одном месте и в одно время сошлись десятки факторов — от человеческой гордости до банального запаха рвоты в третьем ряду, — чтобы создать идеальный катаклизм.
Бродвей в начале восьмидесятых: время рискованных экспериментов
Чтобы понять масштаб крушения «Лосиных убийств», нужно ненадолго вернуться в атмосферу бродвейского театра начала 1980-х. Это была эпоха перемен. Мюзиклы Эндрю Ллойда Уэббера уже задавали тон, но наряду с ними существовал живой, подчас агрессивный пласт экспериментальной драмы. Зритель, уставший от легких комедий и проверенных хитов, всё чаще тянулся к чему-то эпатажному. Именно в такие периоды на сцену выходят постановки, балансирующие на грани гениальности и безумия.
«Лосиные убийства» позиционировались как «мистическая фарс-комедия». Само определение настораживало: смесь мистики, фарса и детектива — коктейль, который в умелых руках мог стать хитом, а в неумелых — катастрофой. Автором выступил малоизвестный драматург Артур Бикнелл. О нем сегодня практически ничего не известно — он словно растворился в воздухе после той самой ночи, оставив после себя лишь название, ставшее нарицательным.
Бикнелл, по воспоминаниям очевидцев, был человеком амбициозным. Он искренне верил, что написал не просто комедию положений, а нечто остроумное, способное соперничать с лучшими образцами жанра. Проблема заключалась в том, что никто, кроме него самого, этой веры не разделял.
Дикий лось, мумифицированный инвалид и Стинки
Сюжет пьесы — отдельная глава в истории драматургии, которую, вероятно, следовало бы писать в состоянии измененного сознания. Действие происходит в загородном охотничьем домике «Дикий лось» во время штормовой ночи. Владельцы поместья, семейство Холлоуэй, собирают под одной крышей разношерстную компанию. Среди персонажей:
- слепой певец и его жена, страдающая полным отсутствием слуха;
- медсестра с темным прошлым;
- богатый наследник по прозвищу Стинки («Вонючка»), который, по тексту роли, пытается соблазнить собственную мать;
- эксцентричная пожилая дама в инвалидной коляске, которая настолько недвижима, что её описывали как «мумифицированную»;
- и, наконец, человек в костюме лося.
Кульминацией служит сцена, где мумифицированный инвалид неожиданно встает и наносит удар в пах тому самому человеку в костюме лося. А затем, по замыслу автора, на сцене появляется настоящий живой лось, который начинает убивать всех подряд.
Как именно предполагалось технически реализовать появление живого сохатого на сцене театра «Юджин О’Нил», осталось загадкой. Но сама идея красноречиво характеризует уровень вменяемости постановки.
Критик Брендан Гилл из The New Yorker позже напишет, что пьеса «оскорбила бы интеллект аудитории, полностью состоящей из амеб». И это была одна из самых мягких рецензий.
Эвелин Арден и побег за кулисы
Провал редко случается внезапно. Ему предшествует череда знаков, которые участники событий предпочитают не замечать. Первым таким знаком стал уход звезды.
Главную женскую роль должна была исполнить Эвелин Арден — легенда Голливуда и Бродвея, известная по фильмам 1940-х и роли директрисы в культовом сериале «Наша мисс Брукс». Для неё участие в этой постановке было задумано как триумфальное возвращение на сцену после более чем сорокалетнего перерыва.
Арден репетировала, изучала роль, но чем ближе была премьера, тем яснее она понимала: её возвращение может стать последним. Актриса, пережившая золотой век Голливуда, обладала нюхом на неудачные проекты. И её нюх подсказывал: надо бежать.
Она ушла в день открытия. Официальной причиной назвали «творческие разногласия», что в театральном мире звучит как эвфемизм панического бегства. Внезапно, за неделю до премьеры, продюсеры остались без звезды. Ситуация казалась безвыходной.
Голландия Тейлор: роль, которую нельзя было отказывать
И тут в историю вошла актриса, чье имя сейчас известно каждому любителю сериалов. Голландия Тейлор — та самая, что спустя три десятилетия сыграет обаятельную адвокату Ширли Шмидт в «Практике» и «Практике Бостон» — получила звонок от агента.
Ей предложили роль. В главном бродвейском театре. На замену легендарной Эвелин Арден.
Тейлор позже признавалась в интервью: она согласилась не из творческого порыва, не из желания доказать что-то театральному миру. Она согласилась, потому что была абсолютно без денег. Актерская жизнь в Нью-Йорке — штука непредсказуемая, и предложение казалось спасательным кругом.
Она влетела в репетиционный процесс за семь дней до премьеры. Позже, описывая свой опыт, Тейлор использовала формулировки, которые в театральной среде звучат как приговор: «Это была уродливая вещь почти шекспировского уровня». Она признавалась, что настояла на некоторых изменениях — «кое-что я изменила, потому что поставила вопрос ребром». Но затем следовала убийственная фраза: «Но были вещи, которые я не могла изменить. Например, саму пьесу».
Голландия Тейлор вышла на сцену в день премьеры. И, как выяснилось позже, совершила поступок, который достоин большего уважения, чем многие триумфальные роли. Она не сбежала. Она выдержала этот вечер.
«В третьем ряду сидел мужчина, от которого пахло рвотой»
Премьерный показ для критиков — всегда нервное событие. Но в этот раз атмосфера в зале была особенной. И дело не только в том, что происходило на сцене.
В третьем ряду, согласно воспоминаниям очевидцев, находился зритель, чье состояние можно описать как крайне неудовлетворительное. Мужчина был настолько пьян или болен (версии расходятся), что от него исходил устойчивый запах рвоты. Критики, сидевшие рядом, вынуждены были дышать через платки. Это не могло не повлиять на их настроение, хотя справедливости ради стоит отметить: даже если бы зал был наполнен ароматами французской парфюмерии, итоговая реакция вряд ли отличалась бы.
К тому моменту, когда мумифицированный персонаж нанес удар человеку в костюме лося, а на сцене, по слухам, попытались изобразить живого лося (по другим данным — его появление так и не состоялось из-за технических сложностей), атмосфера в зале напоминала поле боя. Часть зрителей смеялась, но это был не тот смех, на который рассчитывал автор. Это был нервный, истерический смех людей, ставших свидетелями катастрофы.
Рецензии, которые вошли в историю
На следующее утро газеты вышли с заголовками, которые по сей день цитируют театральные критики как образцы жанра. Нью-йоркские обозреватели соревновались в остроумии, и это соревнование стало, пожалуй, самым ярким событием, порожденным «Лосиными убийствами».
Фрэнк Рич, театральный критик The New York Times, человек, чье слово в те времена могло закрыть или спасти любую постановку, произнес фразу, ставшую бессмертной: «В этом мире всегда будут существовать две группы театралов: те, кто видел "Лосиные убийства", и те, кто не видел».
Деннис Каннингем из CBS посоветовал Артуру Бикнеллу сменить имя. Брендан Гилл из The New Yorker разродился пассажем про амеб и подчеркнул, что особенно запомнил момент, когда «мумифицированный Сидни поднялся из инвалидного кресла, чтобы ударить в пах необъяснимо зачем-то одетого в костюм лося человека».
Клайв Барнс, один из самых влиятельных критиков своего времени, проявил лаконичность, которую можно считать вершиной профессионализма. Его рецензия состояла из одной, но емкой фразы: пьеса настолько неописуемо плоха, что он не намерен тратить чужое время на её описание.
Один день, который длился вечность
«Лосиные убийства» закрылись после единственного представления. Это один из самых быстрых закрытий в истории Бродвея. Театр «Юджин О’Нил», названный в честь величайшего американского драматурга, стал местом, где, по иронии судьбы, разыгралась трагикомедия, достойная пера самого О’Нила.
Спектакль собрал в прокате мизерную сумму. Инвесторы потеряли всё. Артур Бикнелл исчез из публичного поля — его имя больше не появлялось на афишах сколько-нибудь заметных проектов. Актеры разъехались по другим ролям. Голландия Тейлер, пережив этот кошмар, продолжила блистательную карьеру, доказывая, что один провал — даже такой грандиозный — не определяет путь настоящего профессионала.
Но парадокс в другом. «Лосиные убийства» не канули в Лету. Они стали легендой. Имя спектакля превратилось в нарицательное обозначение театральной катастрофы. Спустя десятилетия в театральных кругах Нью-Йорка фраза «это не "Лосиные убийства"» служила высшей похвалой — означала, что постановка хотя бы состоялась как явление.
Почему мы помним провалы ярче триумфов
В этом есть некая закономерность. Успех часто бывает предсказуем. В нем есть логика, выверенные ходы, правильные решения. Провал же, особенно такой — абсурдный, многослойный, собравший в себе все мыслимые и немыслимые ошибки, — становится произведением искусства. Пусть и непреднамеренным.
«Лосиные убийства» интересны сегодня не как повод посмеяться над незадачливым драматургом. Они интересны как свидетельство того, как хрупок театральный механизм. Достаточно одной трещины — и вся конструкция рушится. А если трещин много: уход звезды, вынужденная замена, нелепый сюжет, техническая неготовность, и, наконец, зритель в третьем ряду, — то вместо премьеры получается исторический казус.
Критик Фрэнк Рич оказался прав. До сих пор в мире существуют две группы театралов. Те, кто видел «Лосиные убийства», и те, кто не видел. Первых осталось не так много — всего один зал, заполненный в тот февральский вечер 1983 года. Они стали хранителями уникального опыта. Остальные могут лишь читать рецензии, пересказывать легенды и задаваться вопросом: а что, если бы Эвелин Арден не ушла? Если бы костюм лося был лучше? Если бы в третьем ряду сидел другой человек?
Театр — это всегда риск. И иногда риск оправдывает себя так, как не может оправдать никакой успех.
А как вы думаете: может ли провал быть более ценным для культуры, чем заурядный успех? Или «Лосиные убийства» — просто досадный эпизод, о котором лучше забыть?