Часть 5.
Июль 1960 год. Харьков.
В следственном изоляторе обстановка казалась сюрреалистичной — словно намечалось народное партсобрание, а не допрос. Тишина прерывалась редкими перешёптываниями. Помимо Максима, пытавшегося скрыть волнение, Виктора Фомина с его привычной ироничной усмешкой и полковника, чей взгляд скользил по присутствующим, в комнате находилось ещё несколько человек. Каждый из них, казалось, играл свою роль в этом странном спектакле.
— Итак, товарищи! — громко и чётко начал полковник Шишкин, вставая из‑за стола. — Мы собрались здесь, в этом кабинете, чтобы получить ответы от задержанного Акименко Виктора Ивановича. Речь идёт о деле о похищении человека с целью шантажа — деле, требующем особого внимания. Именно поэтому я пригласил к участию представителей других органов.
Он сделал короткую паузу, затем начал представлять присутствующих:
— Майор Семченко Маргарита Александровна, представитель Министерства юстиции. Подполковник Юрасов Владимир Дмитриевич и полковник Болотный Алексей Алексеевич, представители КГБ. И, наконец, психиатр Павленко Иван Викторович — его экспертиза может оказаться крайне важной.
Потерпевшая Костенко Клавдия Михайловна. – указал он на отдельную скамейку, где сидела она вместе с мужем Егором и дочкой Лизой.
Полковник Шишкин медленно перевёл взгляд на Акименко, выдерживая паузу.
— Виктор Иванович, — произнёс он твёрдо, — будете отвечать на вопросы? Мы учли обстоятельства и пригласили представителей вышестоящих органов — пошли вам навстречу.
— Теперь можно, товарищи, — невозмутимо отозвался Виктор, чуть улыбнувшись.
— Во‑первых, мы вам не товарищи, — резко осадил его Максим, подавшись вперёд. — Во‑вторых, объясните: за что вы похитили гражданку Костенко? Что между вами происходило?
— Клава? — Егор резко обернулся к женщине, в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Ты знаешь этого человека?
— Прошу воздержаться от эмоциональных реакций, — властно вмешалась прокурор, её голос прозвучал как удар хлыста.
Егор сжал кулаки, бросил на неё враждебный взгляд, но сдержался и промолчал.
— Именно для прояснения подобных нестыковок мы и пригласили специалиста, — спокойно пояснил Шишкин, кивая в сторону Павленко. — Психиатр поможет определить, находится ли арестованный в здравом уме.
— Безусловно, — подтвердил Иван Викторович, открывая блокнот.
Октябрь 1943 года. Кировоградская область.
Почти две недели Гордеич, Марат и Виктор скрывались в лесу, который стал их временным домом и одновременно ловушкой. Октябрь выдался холодным и дождливым — сырость пробирала до костей, а ночи становились всё длиннее и мрачнее.
Они надеялись, что фронт скоро дойдёт до этих мест и они вновь соединятся со своими. Но каждый выход из леса приносил разочарование: вместо знакомых знаков и лиц — снова и снова немецкие колонны, растянувшиеся на километры вдоль дорог. Лишь изредка вдалеке мелькали силуэты советских самолётов — напоминание о том, что где‑то там, далеко, идёт настоящая война, а они пока вынуждены прятаться.
По ночам, когда становилось чуть безопаснее, они выбирались из укрытия. Вылазки редко приносили удачу: то наткнутся на патруль, то не найдут ничего съедобного. За это время они лишились боевого друга Миши: его знание немецкого языка не раз выручало их в сложных ситуациях. Запасы таяли с пугающей скоростью. Виктор, самый младший из троих, всё чаще молчал и смотрел вдаль пустым взглядом. Марат, напротив, старался подбадривать товарищей, шутил, хотя в глазах читалась тревога. Гордеич же, старший и самый рассудительный, понимал: если в ближайшее время ничего не изменится, им придётся рискнуть и пойти на контакт с местными — или попытаться пробраться ближе к линии фронта.
Миномётный огонь накрывал лес несколько раз подряд. Взрывы рвали тишину, поднимая в воздух клубы пыли и комья земли. Они лежали в своей яме, прижавшись друг к другу, слушая, как сотрясается земля. Укрытие, которое они успели вырыть и тщательно замаскировать толстыми ветками и слоем жухлых листьев, спасло им жизни — оно выдержало обстрел, лишь слегка осыпаясь по краям.
— Эх, братцы… — тяжело вздохнул Виктор, поправляя на плечах драную шинель без погон. — Три дня без пищи. Даже грибы все позаканчивались, все опята с берёз поснимали…
— Ага! — подхватил Марат, нервно поправляя ремень MP, из которого давно не доносилось ни единого выстрела. — И каратели эти… В третий раз точно собак пустят. У немчуры свора натасканная — по следу берут за версту.
— Да может, и не пустят, — отозвался Александр Гордеич, протирая лоб. — Только вот беда: патронов у нас — кот наплакал. Автоматы пустые, как колодцы в засуху.
— И в пистолете пусто, — мрачно подтвердил Марат, с досадой осматривая трофейный «Вальтер PPK». — Ни единого патрона.
— А в винтовке всего два патрона осталось, — показал Витя, похлопав по стволу. — На один чих, не больше. Да и то — неизвестно, годны ли ещё: сырость тут такая, что и капсюль отсыреть может.
— Вот что, братцы, — решительно произнёс Марат, обводя товарищей взглядом. — Как только стемнеет, двинемся из леса — в сторону той деревни, что на юго‑востоке, у брода через речушку. Может, хоть кто‑то по картошке даст. Или хлеба краюху. У местных ещё запасы с лета должны быть — до зимы-то ещё не всё перебрали.
— Верно! — оживился Витя. — А то уже и грибов не осталось. Ничего съестного в лесу нет — ни ягод, ни корешков. Да и мороз по утрам уже щиплет — конец октября на дворе.
— У тебя два патрона, Вить, — с кривой ухмылкой бросил Гордеич. — Дичь какую‑нибудь подстрелить можно. Глухаря, к примеру. Или зайца, если выскочит.
— Ага, — язвительно отозвался Витя. — А последнюю пулю — себе в лоб, чтобы не сдаться в плен. Шутки у тебя, Гордеич…
— Так, ребята! — резко оборвал их Марат, поднимаясь на ноги и поправляя лямку вещмешка. — Сейчас не до шуток. Нужно выбираться из леса как можно быстрее. Снег вот‑вот повалит — а у нас одна телогрейка на троих да шинели драные. Может, и одёжу кто даст, и еды немного.
Как только первые сумерки окутали лес, трое беглецов, прижимаясь к мокрой земле, начали осторожно выползать из своего укрытия. Они двигались медленно, бесшумно, стараясь не хрустнуть веткой, не выдать себя. Каждый шаг давался с трудом — голод и холод ослабили силы.
Едва они выбрались на опушку и поднялись на невысокий холм, как вдалеке увидели тёмную ленту — по дороге медленно двигалась колонна немцев. Фары штабных «Опель‑Адмиралов» мерцали в сгущающейся тьме, глухо доносился гул моторов «Ханомагов» и лязг гусениц бронетранспортёров. В кузове одного из грузовиков маячили силуэты солдат в шинелях с поднятыми воротниками, рядом шла группа с овчарками на поводках. К счастью беглецов, они их не учуяли.
Марат замер, стиснув кулаки. Виктор тихо выругался сквозь зубы. Гордеич молча сжал плечо Вити, давая знак затаиться и отползти обратно в чащу.
— На запад прут, — тихо произнёс Марат, наблюдая за колонной. — Неужто фронт сближается? Хоть бы наши уже подходили…
— Если бы сближался, канонаду было бы слышно, — хмуро ответил Гордеич, поправляя пилотку. — А так — только ветер да воронье. Если десантуру неделю назад в тыл засылали… Жаль, не успели встретиться. Может, они сейчас уже у своих, в расположении части.
— Да, — вздохнул Витя. — Мы своим появлением оттянули на себя карателей. Дали десантникам возможность уйти незамеченными. Дай бог, чтобы всё хорошо было с ними — и с нашими, и с местными.
Марат внимательно следил за удаляющейся колонной, пока последняя машина не скрылась за поворотом. Затем он повернулся к товарищам:
— Так! — голос его звучал твёрдо. — Ползём к тому еловому лесу. — Он указал на тёмную полосу в трёхстах метрах. — Через него проберёмся, а там и деревня недалеко — у старой мельницы. У местных разузнаем, где партизанский отряд стоит. Может, и к ним примкнём. У них и еда найдётся, и патроны. Да и воевать вместе сподручнее.
— Без Мишани, конечно, грустно, — прошептал Витя, глядя на следы от сапог на мокрой земле. В его глазах читалась тоска — он помнил, как Мишаня ещё неделю назад делился последним сухарем.
Гордеич, протирая запотевшие очки, хрипло ответил:
— А чего грустить-то? Всё равно он не жилец был. Гангрена его затягивала всё больше и больше. Видел я такое на фронте — тут уж не поможешь.
— Спасибо ему, — произнёс Марат, сжимая кулаки. — Он дал нам возможность уйти из‑под лап карателей. Последней гранатой себя подорвал вместе с ними — и фрицев уложил, и нас спас. Настоящий боец.
— Да, — кивнул Витя. — И без долгих мучений ушёл. Быстро. По-солдатски.
Марат посмотрел на серое небо на мгновение, потом сказал:
— Ладно. Пора выдвигаться. Мишаня бы первым сказал: «Не время слёзы лить — время идти вперёд».
Холодная, влажная земля липла к одежде, пропитывала её насквозь. Ползти было тяжело — голод и усталость давали о себе знать, мышцы ныли, пальцы дрожали. Но они ползли, переставляя руки и ноги, будто во сне, где каждый шаг требует неимоверных усилий.
Несколько раз приходилось замирать: то вдали показывалась колонна немецкой техники, то слышались голоса патруля. В такие мгновения сердце замирало, дыхание прерывалось, а в голове крутилась одна мысль: «Только бы не заметили…»
Наконец, втроём, они пересекли дорогу — быстро, почти бесшумно — и бросились к спасительному лесу, который манил своей тенью всего в сотне метров. Там, в густой чаще, они смогли наконец отдышаться и оглядеться.
Лес был не таким большим, как прежний. Они шли около часа, прислушиваясь к каждому шороху, вздрагивая от ночных звуков. И вдруг впереди, сквозь ветви, замерцали огоньки — неяркие, дрожащие, но такие родные и долгожданные.
— Вот она, — выдохнул Марат, и в его голосе прозвучала надежда. — Эта деревня.
Они доползли до ближайшего дома, едва переставляя окоченевшие ноги, минуя огороды, где ещё недавно росли овощи, а теперь чернели замёрзшие стебли.
— Вух! — тяжело выдохнул Витя, пытаясь согреть руки дыханием. Его зубы непроизвольно стучали. — Холодина какая… Ещё немного — и не встанем.
— Тихо! — Марат резко схватил его за рукав, указывая вперёд.
Из хаты вышла девушка лет двадцати. В руках — тяжёлый железный таз. Она выплеснула воду, и та растеклась тёмным пятном на промёрзшей земле. Девушка замерла на мгновение, вглядываясь в сумрак, будто что‑то почувствовала.
Марат затаил дыхание. «Может, заметит? Нет, кажется, не заметила…»
— Так, — тихо произнёс он, когда девушка повернулась к двери. — Значит, я так понял, что она — хозяйка этого дома. Движения привычные, уверенные.
— Интересно, — прошептал Гордеич, хмуро глядя на хату. — Она одна… или с немцами? Если немцы — лучше обойти стороной.
— Сейчас мы выясним, — тихо, но решительно сказал Марат. — Гордеич! За мной! Витя! Притаись за сараем. У тебя как раз винтовка — прикрой нас. Только, ради бога, в нас не попади.
— Постараюсь, — кивнул Витя, отступая к сараю. Его руки дрожали не то от холода, не то от волнения. Он присел у стены, поднял винтовку, проверил затвор — тот щёлкнул едва слышно. Затем осторожно выглянул и стал разглядывать соседние дома за сараем: ни движения, ни дыма из труб. Лишь ветер гонял по дороге сухие листья.
Витя стоял за сараем и смотрел сквозь темноту, напряжённо вслушиваясь — не идёт ли кто. Тишина казалась обманчивой. Холодный осенний ветер пронизывал насквозь, и Витя невольно представил, как хорошо было бы сейчас оказаться у тёплой печки. Хоть бы буржуйка — всё равно.
— Витя! — прошептал кто‑то совсем рядом.
Он вздрогнул и обернулся. Гордеич стоял в двух шагах, почти сливаясь с тенью сарая.
— Там, в хате, молодая баба с двумя детишками, — тихо сказал он. — Больше никого нет.
— А где Марат? — Витя почувствовал, как внутри всё сжалось.
— Он уже там, ждёт. Пошли, не теряй времени.
Они быстро пересекли двор и вошли в сени. Марат стоял у двери, насторожённый, готовый к любому повороту.
Дверь приоткрылась — и на пороге появилась девушка в пёстром платье и белой косынке. На мгновение она застыла, затем сделала шаг назад, будто хотела скрыться. Витя поймал её взгляд — в нём читались страх и растерянность.
– О! Це все? Бильше никого?
– Да, хозяйка! – ответил ей Марат.
– Ну, тогда заходьтэ. Диты спят у меня.
Пока мужчины сидели за столом, хозяйка хлопотала возле печки.
– Слышь, хозяйка? – сказал Гордеич. – Нам много не надо. Хотя бы кипяточку. Объедать не будем. У тебя дети. Им пусть будет поболее.
– Та ну? Вы шо? – ответила девушка. – У меня запасы е. Так шо, йишты, хлопцы.
Она взяла ухват и стащила с печки чугунный горшок и поставила его на стол.
Хозяйка взяла ухват, ловко подцепила чугунный горшок с печки и, слегка крякнув от усилия, поставила его на стол. От горшка шёл густой пар, наполняя сени уютным домашним запахом.
— Вот, хлопчики! — тихо сказала она с тёплой улыбкой, откидывая со лба выбившуюся прядь. — Как раз картошка поспела.
Все трое, не дожидаясь приглашения, стали уплетать картошку прямо из чугуна, обжигаясь, но не замечая этого — голод был слишком сильным.
— Интересно, — осторожно произнёс Марат, проглотив кусок, — немцы вас, вроде бы, без куска хлеба оставляют. А у тебя, я вижу, есть картошка?
— Та то ж запасы у мэнэ, — тихо ответила женщина, опуская глаза. — Ещё с осени припрятала. Немцы не бачилы их — в яме, под сараем.
Поев немного, Гордеич отложил ложку, вытер рот рукавом и поклонился:
— Спасибо, хозяйка! Обделять и вправду не будем. Пусть детки твои будут сыты. Мы-то, нем… Но привыкшие, на войне всякое бывало.
— Верно! — подхватил Марат, подаваясь вперёд. — Скажи-ка лучше: а у вас тут есть где-то партизаны? Слышала про них что-нибудь?
— Да, — кивнула хозяйка, понизив голос. — И слышала, и знаю. Недалеко они, за лесом, у старой мельницы.
— Отлично! — глаза Марата загорелись. — Слушай, нам тогда нужно к ним срочно перебраться. Поможешь?
— Тем более скоро наши вот‑вот подойдут, — с жаром подхватил Витя. — Объединимся и погоним немчуру прочь!
Хозяйка вздохнула, опустив глаза:
— Ой, хлопчики… Та поскорее бы. Каждый день — как год.
Она неторопливо сняла с вешалки пальто, надела его, затем присела на лавку и обулась в галоши. В каждом движении читалась многолетняя привычка, но и глубокая усталость.
— Отдыхайте пока, — мягко сказала она. — Я только в сарай загляну, проверю кое‑что. Пока тихо, никто не ходит.
Гордеич внимательно посмотрел на неё:
— А к партизанам когда отведёшь? Нам бы поскорее к своим.
Женщина улыбнулась краешком губ:
— Как вернусь, так и поведу. Не сомневайтесь. Я знаю короткую тропу — через овраг, мимо старой мельницы. Там немцы редко ходят.
Она вышла. В хате стало тихо. Марат, Витя и Гордеич переглянулись. Голоса их стали ещё тише — они начали шептаться о дальнейших планах, мысленно прикидывая, что делать, если удастся выжить и соединиться с партизанами.
— Я, как немцев разобьём, — медленно сказал Марат, и голос его чуть дрогнул, — приеду. Дочка, наверное, не узнает меня… Столько времени прошло. Да и правда оно — я ведь теперь другой. Эх! — он достал письмо из кармана гимнастёрки, дрожащими пальцами развернул лист. Долго смотрел на обведённую детскую ручку, провёл по ней большим пальцем. — Моя Зилма… Как же я хочу к семье. Поскорей бы.
Гордеич молча кивнул:
— Понимаю тебя, брат, — хрипло ответил он. — Я каждый день молюсь, чтобы мой Васька живой остался. Сашку не вернуть, но хоть младший… — он сжал кулаки. — Только бы второй остался жив. На жёнушке теперь две младшие дочурки остались.
Марат положил руку ему на плечо. Оба замолчали, погрузившись в свои мысли о тех, кого так хотели увидеть.
Лицо Вити заметно помрачнело. Он слушал рассказы товарищей о семьях, о надеждах, а в груди всё сжималось от боли. Кому ему рассказывать о своём прошлом?
Воспоминания нахлынули волной. Тот страшный день стоял перед глазами так ясно, будто произошёл вчера. Полицаи врывались в дома спозаранку, выталкивали людей на мороз, не давая одеться. Витю с мамой тоже выгнали на улицу.
«Беги!» — крикнула она.
А потом — удары прикладов, выстрел… Витя бежал, а за спиной слышался топот. Полицай почти догнал его. Зима, снег по колено, силы на исходе…
Когда враг схватил его, Витя, собрав последние силы, бросился на полицая. Кулаки били наугад, один удар попал в челюсть — тот застонал, не в силах позвать подмогу. Витя выхватил нож, вонзил в грудь врага, сорвал телогрейку и кинулся в лес.
У старого дерева он остановился, упал на землю и зарыдал. Впервые осознал: он один. Совсем один. Отец умер, когда Вите было всего три года, — сказались раны Гражданской войны. Старший брат Фёдор не вернулся с Халхин‑Гола.
Встреча с разведгруппой в лесу стала спасением. Витя сразу сказал: хочет на фронт. Мстить. За мать. За страну. За тех, кто предал свой народ, — их он ненавидел даже сильнее немцев.
С марта 1943 года Витя служил в рядах Красной армии...
— Мама! — вдруг раздался с печки тонкий, дрожащий голосок, полный отчаяния. — Мамочка!
Трое мужчин вздрогнули и разом повернулись к печке. Из её тёмного укрытия выглянула девочка лет пяти. В её глазах стояли слёзы, а лицо было бледным от страха.
— Что случилось, дочка? — Гордеич сразу смягчил голос, стараясь говорить как можно спокойнее и добрее.
— Где мама? — повторила девочка, и голос её сорвался на всхлип.
— Тише, тише, — Гордеич медленно подошёл к печке, опустился на корточки и протянул руки. — Не бойся, мы тебя не обидим. Мы хорошие.
Девочка долго смотрела на него, словно пытаясь прочесть правду в его глазах. Она явно не раз сталкивалась с обманом и жестокостью.
— Правда хорошие? — переспросила она едва слышно.
— Правда, — твёрдо ответил Гордеич.
И только тогда девочка решилась. Она осторожно протянула руку и вцепилась в его палец своими тоненькими пальчиками.
— Тебя как звать? — спросил Марат, и в его голосе прозвучала непривычная для него мягкость.
— Лиза, — ответила девочка, сжимая краешек старого платка. — А братика Макаром. Он спит.
— А почему ты не спишь, Лиза? — Гордеич осторожно опустился на лавку рядом с печкой, стараясь не напугать ребёнка.
— Мне страшно, — призналась она, и голос её задрожал. — Меня все бьют… обзывают… гонят. Я не понимаю, за что… — Слеза скатилась по её грязной щёчке.
Гордеич почувствовал, как что‑то сжалось у него в груди. Он вспомнил своих детей, которых не видел уже больше года.
— Война, дочка, — произнёс он хрипло. — Время тяжёлое. Может, те люди и правда плохие. Но ты не давай страху себя победить. А хочешь, я тебе сказку расскажу? Чтобы не так страшно было.
Лиза подняла на него большие, полные слёз глаза. В них читалось недоверие — будто она уже не верила, что кто‑то может быть добрым. Но всё же кивнула:
— Хочу.
— Значит, слушай… В некотором царстве, в некотором государстве жил‑был царь. И было у него три сына… — Гордеич говорил мягко, размеренно, в его голосе звучала такая доброта и теплота, что тревога в глазах Лизы постепенно сменялась умиротворением.
Он рассказывал, внимательно следя за реакцией девочки: вот её веки начали тяжелеть, вот она невольно прижалась ближе, вот — наконец — затихла, уснув у него на коленях, доверчиво положив голову ему на грудь.
— Ну, Гордеич, — тихо, с искренним восхищением произнёс Марат. — Да ты волшебник. Тебе бы сказки детям рассказывать.
— Тише, — Витя предостерегающе поднял палец, кивнув на спящую Лизу. — Разбудишь.
Гордеич улыбнулся, осторожно поднялся, стараясь не потревожить сон ребёнка. Он медленно подошёл к печке, бережно переложил девочку рядом с маленьким братиком, сопящим во сне и укрыл одеялом. Поправил платок на её голове, погладил по волосам. На мгновение замер, глядя на мирное лицо Лизы, и в его глазах отразилась глубокая, почти отцовская нежность.
– Вот... – тихо сказал он. – Пусть спит.
Затем пошёл обратно к ребятам и присел к ним.
– Эх! – сказал он. – Смотрю на неё. И вспоминаю своих. Как там моя младшенькая Дашуня? Она же такая, как и Лиза. Я её перед отправкой на фронт держал. И, как она мне сказала: "Папа! Я буду ждать!"
— Вам хорошо, — произнёс Витя тихо, и голос его дрогнул. — Вас ждёт хоть кто‑то. А я… — он запнулся, сглотнул. — А я не знаю. Вроде за Родину воюю. Но иногда кажется, что ни за кого. — Он поднял взгляд, в глазах блеснули слёзы. — Хотя месть… Она во мне до сих пор. За маму. За тех, кого не стало в моей деревне. За всех, кто пострадал.
Гордеич подошёл ближе, положил руку на плечо Вити, слегка сжал. В его взгляде читалась глубокая, почти отцовская забота.
— Не думай так, Витя, — тихо сказал он. — Война закончится. Всё изменится. Ты найдёшь своё счастье. Женишься, дети будут. Новая жизнь начнётся.
Марат подошёл с другой стороны, подмигнул и тоже похлопал Виту по плечу.
Витя почувствовал, как тяжесть на душе понемногу отступает. Он улыбнулся — впервые за долгое время — и кивнул.
Они заговорили тише, делились мечтами о мирной жизни. И так погрузились в разговор, что не услышали, как открылась дверь и в хату вошла хозяйка.
— О! Хлопчики! Не спите? — в голосе хозяйки прозвучала искренняя радость, когда она увидела мужчин, сидящих у огня.
— Да нет, — ответил Марат, поднимая глаза. — Вас ждали. Не хотели без вас начинать.
— Дочка ваша проснулась, — добавил Гордеич, осторожно поправив край одеяла на печке.
— Проснулась? — в глазах хозяйки мелькнула тревога, и она быстро повернулась к печке. Но, увидев спокойное дыхание спящей девочки, выдохнула с облегчением.
— Не волнуйтесь, — Гордеич улыбнулся. — Я ей сказку рассказал, и она сразу уснула. Видно, устала за день.
— Гордеич у нас настоящий волшебник, — добродушно подшутил Витя и хлопнул его по плечу.
Хозяйка улыбнулась — впервые за долгое время по‑настоящему, от души. На мгновение её глаза засветились благодарностью. Она взяла мешок, махнула рукой:
— Пошли! Нас ждут! — голос хозяйки прозвучал твёрдо, почти торжественно.
— Кто? Где? — настороженно переспросили ребята, невольно подтягиваясь ближе друг к другу.
— Я к партизанам ходила, — тихо ответила женщина, опустив глаза. — Воны казалы, шо ждут вас. Давно ждут. Знают про ваш побег, готовы принять. Пошли.
Её уверенность передалась бойцам. Все четверо вышли из избы — шаг за шагом, словно переступая через невидимую черту между прошлым и будущим.
Они шли огородами, огибая дома, прячась за сараями. Каждый шорох заставлял замирать, каждый скрип снега — напрягать слух. Наконец достигли околицы.
Ночь оказалась не такой уж холодной, но Витя всё равно дул в озябшие руки, растирал пальцы. Он глубоко вдохнул морозный воздух — в нём чувствовалось приближение зимы, суровой и неизбежной.
Когда они зашли в лес, запах дыма ударил в нос неожиданно. Витя поднял голову: между деревьями мерцал слабый свет. Сердце забилось чаще — они дошли.
— Костёр где‑то жгут, — тихо произнёс Гордеич, настороженно вслушиваясь в ночные звуки леса.
— Да, — кивнул Марат. — Но почему так близко к опушке? Это же опасно. Вдруг заметят?
Они продолжали идти, переговариваясь шёпотом, и не заметили, как вышли прямо на поляну. У костра сидели несколько мужчин. Один дремал, склонившись к огню, другой задумчиво смотрел вдаль, а третий — небритый, в засаленной телогрейке — вдруг встрепенулся и уставился на них.
— О! — его лицо на мгновение застыло в недоумении, потом он приподнял кепку и всмотрелся внимательнее. — Клава? Это ты? — в голосе прозвучала неподдельная радость.
— Да, Савушка, — улыбнулась Клава, и в её глазах блеснули слёзы облегчения. — Це я. Смотри, кого я привела. Они свои. Им нужна помощь.
Мужчина поднялся, шагнул навстречу, и на его суровом лице появилась улыбка.
— Хороши, голубчики! — Савушка расплылся в широкой улыбке, и в его глазах заплясали искорки радости. — Ну, как говорится, милости прошу к нашему шалашу! — он махнул рукой в сторону остальных партизан, которые уже поднимались им навстречу. — Хлопцы! Принимай пополнение!
Из землянок стали выходить остальные люди. Один из них забрал винтовку у Вити. А Савелий махнул рукой новичкам.
Затем он бережно взял Клаву под локоть и мягко произнёс:
— Пошли, покажу, где можно расположиться. Отдохнёте с дороги.
Витя, Марат и Гордеич приблизились к группе мужчин. Им сразу вручили по горячей кружке. Витя почувствовал, как тепло от керамики передаётся озябшим рукам.
— Нате вам! — прозвучало со всех сторон. — Замёрзли, небось?
— Да есть немного, — признался Витя и сделал осторожный глоток. Тепло волной прокатилось по телу, и впервые за долгое время он почувствовал, что находится среди своих. — Что это? Травяной сбор?
— Наш особый рецепт, — усмехнулся один из партизан. — От всех бед. Пейте, отдыхайте. Теперь вы с нами.
— Это, чтобы ты не замёрз, — добродушно ответил другой из партизан, протягивая кружку. — А теперь лучше расскажите, кто такие? Откуда? Как давно в окружении?
Все трое переглянулись. Гордеич, как самый старший, начал рассказывать первым — сдержанно, по делу, без лишних слов. Марат подхватил, дополняя деталями: описал побег, дорогу через лес, встречу с Клавой.
Витя слушал их, согреваясь у костра.
Тепло от кружки и мерный гул голосов действовали убаюкивающе. Он и сам не заметил, как веки отяжелели, плечи расслабились — и он незаметно уснул...
— Где я?.. — прошептал Витя скрипучим голосом. Он с усилием приподнялся, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Сырые каменные стены вокруг казались чужими и враждебными.
Рядом сидели четверо мужчин. Трое — израненные, с опухшими лицами, в изорванной одежде. Четвёртый — Марат. Он спал, опустив голову на колени, его плечи слегка подрагивали, будто ему снилось что‑то тяжёлое.
— Марат! — Витя попытался крикнуть, но голос сорвался на хрип.
Марат резко вскинул голову, будто очнулся от кошмара. Его взгляд сначала был растерянным, потом он узнал Витю.
— Витя… — выдохнул он едва слышно.
— Марат, где мы? Что происходит? — в голосе Вити звучала паника, которую он пытался сдержать.
— Эх, Витя… — Марат опустил глаза, его губы дрогнули. — Мы опять в плену. Эта баба сдала нас. Как и этих вот...
Витя почувствовал, как внутри всё похолодело. Надежда, теплившаяся в душе после встречи с партизанами, рухнула в одно мгновение.
– Да. – подхватил один из узников.
Витя поднял голову. Взгляд его остановился на пленном. Перед ним, ссутулившись, сидел коренастый парень. Лицо в ссадинах, взгляд потухший. Воротник гимнастёрки оборван с левой стороны — будто кто‑то резко рванул его в пылу драки.
– Ты... – тяжело спросил Витя. – Ты кто?
– Володя я. – ответил ему с рваным воротником. – Алексеев. Десантник.
– Ты... Ты говоришь, что из-за этой бабы попал сюда?
– Ну, да. Нас, десантников, забросили в тыл врага. В суматохе многие растерялись. Мне повезло приземлиться в лесу — я отыскал лишь двоих из своего отделения. Но вскоре нас окружили: немцы и полицаи. Из окружения вырвались только двое — я и Пашка Сёмин.
Пашка был тяжело ранен. Превозмогая боль, мы добрались до ближайшей деревни. Остановились у одинокой женщины — у неё на руках было двое маленьких детей. Пожалев нас, она спрятала в сарае: «Так следов крови не увидят», — тихо сказала она.
Пашка угасал на глазах. Он всё ещё цеплялся за надежду, шептал, что выживет… Но ночью женщина привела незнакомых мужиков. «Это партизаны», — произнесла она. Мы двинулись в лес. И там… Пашку добили на моих глазах. Я бросился на них, пытался сопротивляться, но силы оказались слишком неравны.
– Вот тварь! Ещё и дети... – злобно сказал Витя.
– Жалко детей. Не представляю, что с ними будет после войны. Они же изгоями станут... – сказал другой пленный.
Витя стал знакомится с остальными. Двое оказались из разбитого партизанского отряда. От них выяснилось, что из-за этой Клавы партизанский отряд был разбит. Остальных, кто выжил, взяли в плен. Это были фельдшер Борис Кузнецов, заброшенный в тыл к партизанам ещё летом. А второй Тарас Губа, местный житель деревни, работавший трактористом до войны.
Оба рассказывали, как у них часто проваливались операции. Как только в плен попали, то выяснилось, что Клавдия, которая, якобы была связной, докладывала оккупантам о будущих операциях. Из-за чего отряд всё больше и больше таял на глазах.
Скрипнул засов. Открылась железная дверь. Вошёл полицай с гнилыми зубами. Потом посмотрел на Марата, вынул из кармана смятую бумажку и показал:
– Слышь, татарчонок? Это твоё?
Марат стал шарить руками по карманам.
– Ищешь письмецо своё? – усмехнулся полицай. – Так не старайся. Вот оно. – и ткнул в нос Марату бумажкой.
– Слышь? – рассердился Марат. – Отдай! – и попытался вырвать у него письмо.
– Гы гы! – злобно засмеялся полицай. – А ты попробуй. Забери. – и пихнул его ногой с такой силой, что Марат отлетел к стенке, ударившись затылком. – Дочурка у тебя? Славная малышка.
– Отдай письмо, сука! – заорал на него Марат и привстав, хотел кинуться на полицая и задушить его. Но тот оказался проворнее. Он достал пистолет, быстро его перезарядил и направил дуло в лоб Марату. Произошёл выстрел. Из головы Марата хлынула кровь. И он упал замертво на каменный пол.
– Марат! – закричал Витя. Потом злобно посмотрел на полицая. – Ты что творишь, падла!
Полицай навёл пистолет на него и выстрелил ему в ногу.
– Ай! – закричал Витя и упал на левое колено. А руками он прижал к себе прострелянное бедро.
– Это тебе за "падлу". – ответил с иронией полицай. – Со мной лучше не тягаться. Иначе рядом со своим дружком окажешься. Я таких фраеров, как ты на зоне быстро успокаивал. А теперь жизнь ещё слаще стала.
– Я тебя из-под земли достану. – угрожал ему Витя.
– Сомневаюсь. – ответил ему полицай. Потом навёл дуло на лоб Вите и ткнул, – Пиф паф!
Витя сидел на полу и смотрел со злобой на полицая.
– Хи-хи! – тот показал свои гнилые зубы. – Страшно? Правильно! Если надо, я тебе без раздумий вторую пулю пущу.
Потом развернулся и закрыл дверь обратно на засов.
– Марат! – подполз к нему Витя. – Марат! – он тряс его, не понимая, что его друг-однополчанин больше не проснётся и не поговорит с ним. Витя склонился над ним и зарыдал.
– Оставь его, Витя. – сказал Володя. – Всё равно ему ничем не помочь.
– Мы... – всхлипывал Витя. – Мы втроём старались выйти к нашим. А теперь...
– Успокойся. – ответил ему пожилой фельдшер. – Давай, лучше я тебе ногу посмотрю.
Витя без сопротивления поддался ему. После недолгого осмотра фельдшер оторвал кусок от нательной рубашки Марата и стал обматывать Витину ногу.
– Пуля навылет. Кость, вроде не задета. Но может быть воспаление. Правда лечить его пока нечем. Сделал, пока всё возможное. Но... Даст Бог – минует.
Неожиданно опять засов скрипнул. Открылась дверь. И снова появился тот самый полицай с гнилыми зубами. Подойдя к Вите, он резко приподнял его и сказал:
– Пошли, фраер!
Витя привстал, и, хромая на правую ногу, поплёлся к выходу. Полицай его несколько раз подталкивал. У выхода из поджидал ещё один полицай. И вдвоём с напарником, они потащили Витю наверх. Затем вошли в кабинет, где стояли стол, стулья. На стене висел портрет Гитлера. А над ним красовалась красно-белая лента с крестами. За столом сидел невысокого роста, слегка полноватый и с небольшой лысиной человек в чёрной форме. Увидев, что привели Витю, он с улыбкой сказал:
– О! Привели? Молодцы, ребята! – потом махнул полицаям рукой. – Вы пока идите. Оставьте нас.
Двое усадили Витю напротив и, резко взмахнув руками, вышли за дверь.
Оставшийся за столом мужчина пристально посмотрел на Витю и произнёс:
— Ну, здравствуйте, Виктор.
Витя вздрогнул, вцепившись пальцами в край стола.
— Хотите спросить, откуда я знаю ваше имя? Всё просто, — он кивнул на потрёпанный воинский билет, лежавший между ними. — Это ваш, верно? Так что сомнений нет. Меня зовут Андрей. И, кстати, мы с вами земляки — оба из‑под Воронежа.
Андрей встал, подошёл к деревянной полке возле портрета Гитлера, достал бутылку с янтарной жидкостью и две стопки. Одну поставил перед Витей, вторую — перед собой. Наполнил их до краёв.
— Французский коньяк. Отличный. Выпьем за встречу?
— С предателями не пью, — глухо бросил Витя.
Андрей притворно покачал головой:
— Ай-яй-яй. Зачем же так? Мы же земляки. Я просто хотел найти с вами общий язык…
— Своими земляками я считаю тех, кто против фашистской нечисти идёт и кровь свою проливает, — перебил его Витя. — А не чужую, как ты!
— Ну‑ну, — Андрей махнул рукой, но в этом жесте не было пренебрежения — скорее усталость. — Зачем так? Думаешь, я предатель? Нет. Я поступаю по убеждению.
Он откинулся на спинку стула, взгляд стал отстранённым, словно он смотрел куда‑то далеко, в прошлое.
— Думаешь, я просто так убиваю большевиков? — тихо повторил он. — Нет, не просто…
Его голос дрогнул, но он взял себя в руки и заговорил — медленно, взвешивая каждое слово:
— Мой отец служил в Красной армии. Отказался расстрелять пленного юнкера. Его расстреляли. Вместе с тем юнкером. Нас с матерью… с позором выгнали из города. Мы скитались. Нашли приют в деревне. Но после смерти приютившей нас женщины нас отправили в ссылку в Сибирь — за отказ вступить в колхоз. «Кулаки», — вот кем мы стали для них. В Сибири умерли моя мать и брат. Я выжил чудом.
Витя слушал, не отрывая взгляда от лица Андрея. Тот говорил сухо, чеканя слова, будто зачитывал приговор:
— Когда я освободился, началась война, — продолжил Андрей. — Немцы предложили работу — я согласился. Сейчас у меня есть должность и достойная оплата, я не голодаю. Я убедил многих последовать моему примеру — и они благодарят меня. Поэтому и тебе советую поступить так же.
— Не дождёшься, — твёрдо произнёс Витя. — Если ты думаешь, что у вас есть шанс выиграть войну, то ошибаешься. Москву отстояли, Сталинград отстояли. Даже Воронеж не сдался. Так что твой Гитлер скоро сам по зубам получит.
Андрей слегка наклонился вперёд, пристально глядя Вите в глаза:
— Ну… Гитлер не мой. Он общий. А насчёт побед Красной армии… До Победы ей, как до Луны. Скоро начнётся новое наступление. Уже готовятся планы, чтобы очистить нашу Родину от большевизма.
Витя усмехнулся, но в усмешке не было веселья — только горечь:
— У таких, как ты, Родины нет.
— Наоборот, — спокойно возразил Андрей. — Земля одна. Значит, и Родина одна.
— Ты продал её за кусок хлеба, — голос Вити зазвучал жёстче. — А я её защищал своей кровью.
Андрей вздохнул, словно объяснял что‑то упрямому ребёнку:
— Я предлагаю тебе не проливать эту кровь зря. Когда вас на убой ведут твои командиры. Подумай: где ты действительно нужнее? Я считаю, Витенька, — он чуть смягчил тон, — что здесь ты принесёшь куда больше пользы, чем у своих… большевиков. Посмотри на себя: голодный, оборванный. Разве это достойная жизнь для солдата?
– Нет... – не поднимая глаз ответил Витя.
— Видишь? — Андрей подался вперёд. — Ты сам это признал. Даю тебе время подумать. "Кирпич"! "Мазила"! — резко крикнул он, повернувшись к двери.
В ту же секунду вошли полицаи.
Андрей посмотрел на Кирпича — того, с гнилыми зубами — и чётко произнёс:
— Уведите его обратно. И, Кирпич… Не трогай его. Пусть одумается. Может, всё‑таки поймёт, что со мной ему будет лучше. Мы же земляки, в конце концов.
"Кирпич" пожал плечами:
— Как скажешь, начальник. Тебе видней.
Июль 1960 год. Харьков.
— Но я не поддался никаким уговорам… – продолжал Витя. – Сколько меня ни уламывали, я твёрдо отвечал «нет». Когда фронт начал приближаться, нас спешно повели на станцию — хотели отправить подальше. По дороге Володе удалось сбежать. Тот самый «Кирпич», бандит, бросился за ним — хотел прикончить на месте. Но Володя оказался сильнее: одним ударом уложил его и скрылся…
Шишкин подался вперёд:
— А вы почему не убежали?
Виктор опустил взгляд, провёл рукой по лицу:
— Хотел… Но не мог. Нога сильно болела — тот самый «Кирпич» постарался. Она и раньше воспалялась… В лазарете рану обрабатывали, но потом начались настоящие каторжные трудности. Я дважды пытался бежать, когда нога зажила, — оба раза неудачно. И лишь в третий раз получилось… — его голос дрогнул. — При побеге меня чуть не поймали. Это было… страшно вспоминать...
В комнате повисла тяжёлая тишина. Егор, хмурясь, резко повернулся к Клаве:
— Клава… Ты действительно служила немцам? Что он тут нагородил?
Клава побледнела, её руки задрожали:
— Егор, как ты можешь так говорить? У меня дети!.. — она указала на Виктора. — Да он просто псих! Разве не видишь?
Павленко холодно перебил её:
— Псих или нет — мы разберёмся.
Клава вскочила, сделала шаг к Виктору, замахнулась… Но конвойный крепко схватил её за руку.
— Судить его! — кричала она, тыча пальцем. — Он держал меня сутки без воды и пищи! Хотел отравить водкой в том проклятом подвале! Расстрелять его надо! Ещё и наговаривает, мразь!
Максим поднял руку:
— Успокойтесь, гражданка Костенко. Мы — милиция, мы во всём разберёмся. Быстро такие дела не делаются. Поэтому мы и собрали всех здесь — чтобы ускорить процесс.
Егор нервно поднялся:
— Значит… мы свободны?
Клава, Егор и Лиза поспешно выходили из изолятора.
Уходя, Егор едва сдерживая ярость, произнёс Акименко:
— Если окажешься на свободе… — голос его дрогнул, но он взял себя в руки, — я убью тебя собственными руками. Ты издевался и оклеветал мою жену, подлец.
Не дожидаясь ответа, он резко захлопнул дверь. Звук удара эхом отозвался в пустом коридоре.