У нас в деревне если что и тонет, то не молча.
Сначала оно гудит, трещит, оседает по самую раму, потом собирается народ, потом каждый становится специалистом по вытаскиванию, а в конце обязательно находится виноватый. Если совсем уж хорошо пошло — еще и дерутся.
Так и вышло с трактором Петра Кузьмича.
Трактор у него был старый, синий, как выгоревшая васильковая рубаха. Работал с перебоями, дымил, плевался маслом, но сам Петр Кузьмич про него говорил уважительно:
— Это не трактор, это характер.
Характер в то утро и показал себя.
Надо было протащить к дальнему сенокосу пару телег с жердями. Дорога там и в лучшие годы была так себе: сначала колея, потом жижа, потом, если повезет, снова колея. Но стояло сухо уже третью неделю, верх схватился, и Петр Кузьмич решил, что проскочит.
А зря.
На середине болотины трактор будто кто-то снизу за сапог дернул. Рыкнул, качнулся и сел. Не сразу, не позорно, а с достоинством — сперва по ступицы, потом по ось, потом еще ниже. Петр Кузьмич вылез, посмотрел и сказал тихо:
— Ну вот. Приехали.
Через полчаса у болота уже стояли трое.
Сам Петр Кузьмич — хозяин трактора, сухой, нервный, с вечной обидой в голосе, будто ему всю жизнь недоплатили за правоту.
Мишка Лапин — сосед, здоровенный, краснолицый, из тех, кто сперва делает, потом думает, а иногда и вовсе не думает, если уже начал делать.
И Ваня Шипунов — бывший механик, ныне пенсионер, человек такой, что у него даже молчание звучало как замечание.
Все трое стояли на краю болотины и смотрели на трактор. Трактор стоял метрах в двадцати, слегка набок, и уже было видно, что земля под ним не земля, а обман.
— Я сразу говорил, — сказал Ваня, не глядя ни на кого. — Не дорога это. Это видимость одна.
— Кому ты говорил? — раздраженно спросил Петр Кузьмич. — Кому? Мне? Ты мне вчера про картошку говорил. А про дорогу не говорил.
— Я намекал.
— Намекал он... В болоте твои намеки.
Мишка посопел и сказал решительно:
— Чего тут стоять? Цеплять надо и дергать.
— Чем дергать? — спросил Ваня.
— «Беларусом» Семеновым.
— Семенов не даст.
— Даст.
— Не даст.
— А я говорю — даст!
Петр Кузьмич вдруг взорвался:
— Да не в Семенове дело! Вы сначала скажите: кто мне вчера сказал: «Езжай, Петро, подсохло»? Кто? Ты, Мишка, сказал!
Мишка даже шагнул назад от неожиданности.
— Я сказал: сверху подсохло. А что у тебя ума нет — это я не говорил.
— Ах ты...
— А чего «ах ты»? Сам полез, как барин, а теперь я виноват?
Ваня усмехнулся в сторону.
Это было зря.
— А ты чего лыбишься? — сразу повернулся к нему Петр Кузьмич. — Тебе весело?
— Мне не весело. Мне привычно. У вас, как работа — так крик. Как беда — так совет.
— А ты, значит, умный?
— Я — нет. Я просто не поехал.
Мишка уже полез в болотные сапоги.
— Всё, хватит языком. Пошли трос цеплять.
Но тут пришел четвертый — Гришка Уткин, местный шофер, любитель зрелищ и разговоров. Такой человек в деревне необходим, чтобы события не затихали раньше времени.
Он подошел, поглядел на трактор, присвистнул и сразу сказал:
— Неправильно стоите.
— Это еще почему? — насторожился Ваня.
— Потому что с этой стороны его не вытащишь. Надо вон оттуда.
И показал рукой совсем в другую сторону, где болото было еще жиже и даже трава росла с подозрением.
— Ты бы молчал, — сказал Петр Кузьмич.
— А что? Я дело говорю.
— Какое дело? Ты в прошлом году «УАЗик» в ручей завел по делу.
— Зато вытащил!
— Через три дня, — вставил Ваня.
Гришка обиделся.
— Конечно, умные все. А как делать — так Гришка.
— Да ты не Гришка, ты бедствие, — буркнул Мишка.
Тут и началось главное.
Каждый знал, как надо. Петр Кузьмич требовал немедленно звать Семенова с «Беларусом». Мишка настаивал, что сперва надо подложить жерди и разгрузить телеги. Ваня утверждал, что без домкрата и лебедки они только глубже его утопят. Гришка всем мешал, перебивал, махал руками и подзуживал.
Спор шел сначала с деловитостью, потом с обидой, потом уже с наслаждением.
— Ты всегда орешь, когда сам виноват! — кричал Мишка.
— А ты всегда лезешь, когда не просят!
— А ты всю жизнь на чужом горбу ездишь! — это уже Гришка.
— Замолчи, балабол! — гаркнул Ваня.
И, как водится, вместо троса взялись друг за друга.
Сначала Петр Кузьмич толкнул Мишку в плечо. Не сильно, для смысла. Но Мишка был человек широкий: если его толкнуть для смысла, он отвечает уже по существу. Схватил Петра за ватник, тот вывернулся, треснул шапкой оземь, Гришка полез разнимать и тут же получил локтем. Ваня закричал:
— Вы чего, охренели?!
Но никто уже не слушал.
Катались по кочкам, сопели, ругались словами старыми, крепкими, еще от дедов оставшимися. Болото рядом чавкало, будто смеялось.
И в самый разгар этой мужицкой правды случилось то, от чего все разом встали.
Трактор двинулся.
Сначала никто не понял. Показалось — почудилось. Но нет: синий трактор, который пять минут назад сидел как влитой, вдруг медленно качнулся вперед, еще раз, и пополз.
Сам.
Трое замерли, тяжело дыша, Гришка даже рот открыл.
— Это что... — сказал Мишка.
— Мать честная... — тихо выдохнул Петр Кузьмич.
Трактор, фыркая и дергаясь, шел. Неровно, рывками, но шел. Из кабины торчала чья-то голова в серой кепке.
— Да кто там?! — заорал Ваня.
Когда трактор выбрался на более твердое место и остановился, из кабины спокойно слез дед Савелий.
Ему было лет под восемьдесят. Маленький, сухой, с лицом как печеное яблоко. Жил на отшибе, ходил медленно, говорил редко, но если уж говорил — как топором ставил.
Он прикрыл дверцу, посмотрел на них и сказал:
— Шуму много.
Мужики стояли грязные, растрепанные, тяжело дышали и не знали, куда деть глаза.
— Ты... как? — только и выдавил Петр Кузьмич.
— Рукой, — ответил Савелий.
— Какой рукой?..
— Обыкновенной.
Подошел к краю болотины, поднял с земли брошенные жерди.
— Вы пока глотки драли, я зашел сзади. Там кочка держит. Под колеса подбросил, передачу нашел, газку дал. Он и пошел.
— Один? — недоверчиво спросил Мишка.
— А вас четверо. Толку только нет.
Гришка кашлянул, будто поперхнулся.
Петр Кузьмич подошел к трактору, потрогал его, словно убеждался, что не снится. Потом обернулся к Савелию:
— Так ведь утоп бы...
— Утоп бы, — согласился дед. — Если бы дальше спорили.
Помолчали.
Потом Ваня вдруг коротко хмыкнул. Мишка посмотрел на него и тоже хмыкнул. И через секунду уже все четверо смеялись — зло, хрипло, с остатком драки в груди, но уже по-человечески. Потому что что еще оставалось делать?
Савелий не смеялся. Он взял свою палку и собрался уходить.
Петр Кузьмич догнал его.
— Савелич... Ты это... Спасибо.
— Мне не спасибо надо.
— А что?
— Чтоб вы в следующий раз сначала думали, потом горланили.
— Это вряд ли, — честно сказал Петр Кузьмич.
Савелий посмотрел на него своим выцветшим глазом и вдруг чуть усмехнулся.
— Ну, тогда хоть деритесь после дела, а не до.
И ушел.
А мужики еще долго стояли у вытащенного трактора, как будто вокруг него уже не болотная жижа была, а какой-то суд. Каждому было неловко. Каждый понимал, что трактор-то они утопили не колесами даже — характером.
Потом, конечно, поехали. Подложили жерди, разгрузили телеги, позвали Семенова — тот, как назло, и правда дал «Беларус». Работу сделали к вечеру.
Но история в деревне пошла гулять сразу.
И уже к ночи рассказывали так, будто мужики не просто подрались, а сошлись стенка на стенку, трактор ушел в трясину по самую трубу, а дед Савелий вышел из тумана, завел машину одним взглядом и сказал:
— Эх вы. Железа жалко.
Врали, конечно. Но не очень.
Потому что в этой истории главное было не болото и не трактор.
Главное было то, как быстро мужик, если задета его правота, забывает про дело.
И как хорошо, что иногда рядом находится кто-то старый, тихий, неинтересный на вид — и именно он один оказывается человеком по делу.
С тех пор, если в деревне начинался шум вокруг какой-нибудь работы, кто-нибудь обязательно говорил:
— Вы только Савелия не зовите.
— Это еще почему?
— Стыдно будет.
И все понимали почему.