Платье висело на гвозде с самого утра, и Тамара каждый раз, проходя мимо, косилась на него так, словно оно её в чём-то укоряло.
Нина сшила его сама, за три вечера, из крепдешина цвета молодой листвы, который достала по большому блату через тётку, работавшую в универмаге. Тётка позвонила в среду, Нина примчалась в четверг, отстояла очередь, заплатила пять рублей восемьдесят копеек, и ещё долго несла отрез домой, прижав к груди, как что-то живое. Крой был простой: отложной воротник, приталенная юбка чуть ниже колена, пуговицы сзади на петельках. Но получилось хорошо. Даже очень хорошо, Нина и сама это знала.
Суббота, тридцать первое мая тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года. Вечером у Раи Сёминой день рождения, тридцать лет, большой стол, полный дом народу. И Нина наконец-то наденет это платье.
А Тамара жила через площадку и пришла с утра за утюгом, потому что её сломался. Нина дала, конечно. Они дружили с первого класса, с сорок восьмого года, двадцать шесть лет.
Вот только утюг Тамара унесла, а вернулась что-то уж очень нескоро.
Нина стояла у плиты, помешивала суп, когда в дверь постучали. Тамара вошла без приглашения, как всегда, поставила утюг на комод у входа и остановилась посреди кухни. Небольшая, плотная, в байковом халате в клеточку, она смотрела, как Нина снимает крышку с кастрюли.
– Ну что, нарядилась уже мысленно? – спросила она.
– Ещё нет, – сказала Нина. – Вечером оденусь. Чай будешь?
– Буду.
Нина поставила чайник. Тамара села к столу, подпёрла щёку рукой и помолчала, глядя в окно, где за стеклом плыл тёплый майский двор, цвела черёмуха у детской площадки и гуляли чьи-то дети в панамках.
– Слышала, тебя на повышение хотят? – спросила она наконец.
– Ничего я не слышала, – сказала Нина, не оборачиваясь.
– Ну как же. Люди говорят: старший технолог. Вместо Бойцовой.
– Мало ли что люди говорят.
– Нет, ну правда. Бойцова уходит в декрет, а тебя хотят поставить. Сама Зинаида Петровна, говорят, предложила.
Нина обернулась. Тамара смотрела на неё ровно, без улыбки, с каким-то ждущим выражением лица. Вот так она всегда и делала: задаёт вопрос, а сама уже знает ответ, и ждёт не ответа, а чего-то другого. Чего именно, Нина никогда не могла понять до конца.
– Тама, я не знаю ничего, – сказала она терпеливо. – Мне ничего не говорили. Будет разговор, тогда и скажу.
– Конечно, конечно. Просто интересно было.
Чайник засвистел. Нина заварила покрепче, поставила на стол две кружки, достала из буфета сахарницу и сушки в блюдечке. Тамара взяла сушку, покрутила в пальцах и не откусила.
– Платье-то примерила? – спросила она.
– Примерила. Сидит хорошо.
– Можно посмотреть?
– Ну зайди, посмотри.
Они прошли в комнату. Платье висело на гвозде у шкафа, прикрытое бумагой от пыли. Нина сняла бумагу. Тамара подошла, потрогала рукав, отступила на шаг и посмотрела с прищуром.
– Красивое, – сказала она. Помолчала. – Тебе идёт зелёное.
– Это не совсем зелёное. Скорее травяное.
– Ну да, травяное. – Она ещё раз посмотрела. – Рая оценит.
– Мне не для Раи, – улыбнулась Нина. – Мне просто так.
Тамара ничего не ответила. Они вернулись в кухню, допили чай, поговорили о соседях снизу, о том, что в хлебном опять не было батонов, о Тамариной дочке Свете, которая второй год пытается поступить в педагогический. Потом Тамара ушла. Нина вымыла кружки и пошла в комнату переставить что-то в шкафу.
Платье висело на прежнем месте.
Она даже не сразу увидела. А когда увидела, остановилась.
Разрез был небольшой. Сантиметра три, не больше, у правого бока, там, где юбка расширялась от талии. Ровный, чистый разрез, каким бывает только от ножниц, не от зацепки и не от гвоздя. Нина присела на корточки и долго смотрела на него, не понимая. Провела пальцем по краю. Нитки не разошлись, ткань не потянулась: именно разрезано, спокойно и аккуратно.
Она выпрямилась. Постояла. Потом медленно обошла комнату взглядом, как будто могла что-то найти.
На подоконнике лежали её ножницы, маленькие, с красными ручками, для вышивания. Она держала их всегда на швейной машинке, в жестяной банке из-под монпансье, где хранились катушки ниток и наперсток. Но ножницы лежали на подоконнике. И она точно не клала их туда.
Нина стояла и смотрела на ножницы.
Мысль пришла не сразу. Сначала была просто растерянность, потом что-то похожее на отказ, мол, не может быть, и только потом, поверх всего этого, поднялось что-то холодное и очень тихое.
Тамара.
Нина не пошла к ней сразу. Она сначала убрала платье, заново накрыла бумагой и ещё долго сидела на кровати, глядя в стену. За стеной, через площадку, было тихо. Ни звука.
Можно было зашить. Разрез небольшой, ткань хорошая, при умелых руках почти незаметно. Но Нина сидела и не шила.
Потом всё-таки встала, надела тапки и вышла в подъезд. Позвонила в дверь напротив. Долго ждала. Тамара открыла не сразу, в том же халате, с полотенцем на плечах, как будто только что от раковины.
– А, Нин. Что-то случилось?
– Можно войти? – спросила Нина.
– Конечно, входи.
В Тамариной квартире пахло жареным луком и хозяйственным мылом. На кухонном столе стоял недоеденный обед: тарелка с гречкой и котлетой, стакан компота. Тамара убирать не стала, только взяла полотенце с плеча и повесила на крючок у двери.
– Садись, – сказала она.
– Я постою, – сказала Нина. – Тама, я хочу спросить тебя об одном.
Тамара посмотрела на неё. Взгляд был обычный, спокойный, немного вопросительный.
– Спрашивай.
– Ты заходила в комнату, пока я была на кухне?
Небольшая пауза. Совсем небольшая.
– Заходила, – сказала Тамара. – Посмотреть ещё раз хотела. Ну, на платье. Красивое же.
– И больше ничего?
– Что «ничего»? Посмотрела и вышла.
Нина помолчала. За окном во дворе кто-то позвал ребёнка, тонко и протяжно: «Серёжа-а-а!»
– На платье разрез, – сказала Нина. – У бока. Ножницами.
Тамара не ответила. Она смотрела на Нину, и что-то в её лице очень тихо переменилось, едва заметно, как если бы кто-то чуть сдвинул занавеску.
– Ножницы лежали на подоконнике, – сказала Нина. – Мои ножницы. Я туда их не клала.
Молчание.
– Ты зашла, пока я была у плиты, – сказала Нина. – И не вышла обратно, пока я не позвала. Я слышала. Я заметила.
Тамара медленно отвернулась к окну. Долго стояла так, спиной. За окном двор жил своим майским шумом: кто-то чинил велосипед, скрипела качель, далеко прогудела машина.
– Тама, – сказала Нина. – Я прошу тебя сказать правду.
– Ничего я не делала, – тихо сказала Тамара, не оборачиваясь.
– Тама.
Снова тишина. Потом Тамара повернулась. Лицо у неё было обычное, только немного жёсткое, как бывает у человека, который уже решил держаться.
– Чего ты хочешь? – спросила она.
– Я хочу понять, зачем, – сказала Нина.
– Нечего понимать. Я ничего не делала.
Нина смотрела на неё. Двадцать шесть лет. Первый класс, второй, третий, и все школьные годы, и потом ещё: замуж выходили в одном году, детей нянчили вместе, стояли в одних очередях, занимали друг другу до получки. Тамара первой прибежала, когда Нина поломала руку, и жила у неё три дня, пока гипс не поставили. Нина отдала ей свои боты, когда у Тамары прохудились, и не взяла обратно. Двадцать шесть лет.
– Ладно, – сказала наконец Нина. – Ладно.
Она вышла. Дверь за собой не хлопнула.
Зашить удалось хорошо. Нина потратила почти час, подбирая нитку в цвет, делая шов как можно мельче, почти невидимым. Когда надела платье и встала перед зеркалом, разреза почти не было видно. Только если знать, где искать.
Она смотрела на себя в зеркало долго. Платье сидело хорошо, именно так, как она и задумывала: приталенное, с отложным воротником, юбка чуть ниже колена. Цвет шёл.
И всё равно что-то было не так. Не в платье. В ней самой что-то сдвинулось, как тот незаметный шов, который держит, но уже знаешь, что он держит.
К Рае она пришла в половине седьмого. Народу было много, квартира полна дыма и голосов, на столе стояло всё, что полагалось: холодец, картошка, маринованные грибы в глубокой тарелке, пироги с капустой, и посередине торт «Птичье молоко», который Рая достала через знакомых в кондитерской. Нина поцеловала именинницу, отдала подарок, белую чашку с голубыми незабудками, и прошла к столу.
– Нина, господи, какое платье! – крикнула Рая через стол. – Сама шила?
– Сама.
– Ну ты мастерица. Зелёное тебе очень идёт.
– Травяное, – улыбнулась Нина.
Рядом сидела Люся Горохова, с которой они работали в одном цехе, и Витя Сёмин, Раин муж, и ещё человек десять, кого Нина знала лучше или хуже. Все говорили, смеялись, звенели рюмками, кто-то включил магнитофон, и из него негромко потекло что-то лирическое, мужской голос и гитара.
Тамары не было.
Рая через час спросила тихо, когда они оказались вдвоём на кухне:
– А Тамара что не пришла? Я звала её.
– Не знаю, – сказала Нина. – Может, нездоровится.
– А вы не поссорились?
– Нет, – сказала Нина. – Что ты.
Рая посмотрела на неё внимательно, но больше не спросила. Они взяли блюдо с пирогами и вернулись в комнату.
Домой Нина шла пешком. Идти было недалеко, квартал и ещё немного, майский вечер стоял тёплый, уже тёмный, пахло черёмухой и немного пылью, и в окнах домов светились жёлтые прямоугольники, и где-то играл телевизор, и лаяла собака во дворе. Всё было обычно.
Она шла и думала о Тамаре.
Не с обидой, нет. С чем-то другим, что не так легко называется. Как будто нашла в давней книге страницу, которую не читала раньше, и прочитала, и не то чтобы удивилась, но поняла что-то такое, что хотела бы не понимать.
Завидовала. Вот и всё. Тамара завидовала ей, и эта зависть жила в ней давно, тихо, почти незаметно, как разрез, который замечаешь только когда знаешь, где смотреть. Тамаре дочка не поступила, а Нинин Костя отучился на инженера. Тамарин муж пил и скандалил, а Нинин Виктор был человек спокойный, работящий. И вот теперь повышение, и платье из крепдешина, которое идёт, и всё это вместе, наверное, накопилось и стало больше, чем Тамара могла вынести.
Нина не злилась. Она старалась не злиться.
Во дворе, под черёмухой, сидел на скамейке дед Фомич из третьего подъезда, курил папиросу и смотрел в никуда.
– Добрый вечер, – сказала Нина.
– Добрый, – ответил он. – Нарядная ты сегодня.
– День рождения у подруги.
– А. Ну и как?
– Хорошо. Весело.
Она поднялась по лестнице, достала ключ. На площадке было тихо. За Тамариной дверью не слышно ни звука.
Нина вошла к себе, зажгла на кухне свет, поставила чайник. Переоделась в домашнее, повесила платье обратно на гвоздь, снова прикрыла бумагой. Потом вернулась на кухню, достала из буфета хлеб, отрезала кусок, намазала маслом. Поставила на стол тарелку, граненый стакан с чаем, блюдечко с вареньем. Нет, варенье убрала обратно, слишком сладко на ночь.
Сидела и пила чай, держа стакан двумя руками, и за окном было темно и тихо, и черёмуха уже не видна, только угадывалась по запаху.
Утром, в воскресенье, Тамара постучала в десятом часу.
Нина открыла. Они посмотрели друг на друга. Тамара была без халата, в нормальном платье, с причёсанными волосами. В руках держала тарелку, накрытую полотенцем.
– Я пирожки напекла, – сказала она. – С картошкой. Хочешь?
Нина молчала секунду.
– Заходи, – сказала она.
Они прошли на кухню. Нина поставила чайник, Тамара поставила тарелку на стол, сняла полотенце. Пирожки лежали ровным рядом, румяные, горячие ещё, от них шёл запах масла и печёного теста.
Они сели. Тамара взяла пирожок, положила перед собой и на него смотрела.
– Нин, – сказала она наконец.
– Не надо, – сказала Нина.
– Я хочу сказать.
– Я слышу.
Тамара подняла глаза. В них было что-то, что Нина не видела у неё раньше, или видела, но не замечала: какое-то усилие, как будто человек несёт тяжёлое и знает, что нельзя поставить.
– Я не знаю, что на меня нашло, – сказала она тихо. – Я сама не знаю. Ты зашла на кухню, и я увидела это платье, и… – Она остановилась. – Не знаю. Плохо сделала.
– Да, – сказала Нина.
– Я зашью, если хочешь. Или ткань достану такую же. У меня есть знакомая в ателье.
– Я уже зашила, – сказала Нина.
– Ах. – Тамара снова посмотрела на пирожок. – Красиво получилось?
– Почти незаметно.
– Почти.
– Почти, – повторила Нина.
Чайник засвистел. Нина встала, заварила чай, разлила по кружкам. Тамара взяла кружку двумя руками, так же, как вчера вечером Нина держала граненый стакан, и на мгновение они стали похожи.
– Расскажи про вечер, – сказала Тамара. – Как у Раи было.
– Хорошо. Торт принесли, «Птичье молоко». Люся Горохова пела. Виктор Сёмин сломал стул, но тихо, не упал.
Тамара слабо улыбнулась.
– Я не пришла.
– Я видела.
– Стыдно было.
Нина взяла пирожок. Горячий, ещё тёплый внутри, с мягкой картошкой, с укропом. Тамара всегда хорошо пекла, лучше, чем Нина, у неё рука лёгкая на тесто.
– Вкусно, – сказала она.
– Правда?
– Правда.
Они помолчали. За окном воскресное утро разворачивалось неспешно: проехала машина, прошли женщины с авоськами, где-то открылось окно и зазвучало радио, далеко и неразборчиво. Черёмуха во дворе цвела уже третий день и облетала понемногу, и лепестки лежали на скамейке, и на земле, и на подоконниках.
– Рая спрашивала про тебя, – сказала Нина.
– Что ты сказала?
– Сказала, может, нездоровится.
Тамара кивнула. Отпила чаю.
– Нин, ты злишься?
– Не знаю, – сказала Нина честно. – Наверное, нет. Устала немного.
– От меня?
Нина посмотрела на неё. Тамара смотрела в ответ, и в её взгляде не было требования, только ожидание. Вот в этом они всегда были разные: Тамара умела ждать, а Нина не очень.
– Не от тебя, – сказала Нина. – Просто от всего.
Это было правдой, и в то же время не всей правдой. Нина знала, что что-то изменилось. Не навсегда, не до конца, но изменилось, как изменяется ткань после разреза и шва: почти то же самое, но шов остаётся, и ты знаешь, где он.
Двадцать шесть лет не бросают из-за одного шва.
Но и забыть о нём тоже не получится.
В понедельник Зинаида Петровна вызвала Нину и сказала про должность. Старший технолог, с первого июля, Бойцова уходит в декрет.
– Подумай, – сказала Зинаида Петровна. – Ответственность большая, но ты справишься.
– Я подумаю, – сказала Нина. И знала, что согласится.
Домой она шла и думала, что скажет Тамаре. Не сразу, погодя. Как-нибудь просто, за чаем. Чтобы Тамара услышала от неё, а не от чужих людей.
Двор встретил её всё той же черёмухой. Лепестков на скамейке стало больше, они лежали белым слоем, тихие и уже чуть тронутые краем. Дед Фомич снова сидел на своём месте, курил, смотрел в никуда.
– Добрый вечер, – сказала Нина.
– Добрый, – ответил он. – Всё хорошо?
– Всё хорошо, – сказала она.
И это тоже было правдой.
Она поднялась домой, переоделась, поставила суп. Достала из буфета хлеб, отрезала ломоть, положил на краешек стола, как всегда. Подошла к шкафу, отвела бумагу и посмотрела на платье. Зелёное, травяное, с отложным воротником. Разрез зашит, почти незаметно.
Она подумала, что осенью можно будет сшить ещё одно, на выход, что-нибудь тёмно-синее или бордовое. Тётка в универмаге, может, снова позвонит. А может, не позвонит, и придётся искать другими путями. Ничего, найдётся.
Нина накрыла платье обратно и пошла мешать суп.
Может, у вас тоже есть в жизни такой шов: почти незаметный, но рука его чувствует, когда проводишь пальцем.