Оля скорбно стояла у края старой забытой могилы, густо заросшей дикой травой. Покосившаяся стела, с выщербленными боками и корявыми дырами, упорно сопротивлялась падению. Ржавчина давно съела старое железо, и лоскутки его едва держались под жестокими ветрами. Словно хотели сказать всем приходящим, хотя их было всего- то два или три человека за пятьдесят долгих лет: «видите, несмотря ни на что, я держусь, я жду...».
Едва различимые буквы повествовали миру о том, что здесь захоронена одинокая женщина, память о которой всегда кричала раздражением и злостью окружающих. О ней всегда говорили немногословно: просто и цинично:
- Старая ведьма, злая, как собака и вредная, как сотни назойливых мух. – Ни больше, ни меньше.
- Старая карга, вечно с палкой бродила, чтобы ударить посильнее, если что…
- Вредная старуха.
- Выжившая из ума ст…
Сколько помнит себя Оля в этой семье, других слов она о бабе Кате не слышала и всегда недоумевала.
Иногда спрашивала мужа:
- Почему о ней так плохо отзываются все подряд, что сделала она такого, чем заслужила отвратительное отношение к себе? Ведь о мертвых либо хорошо, либо ничего не говорят. За что получила она такую черную неблагодарность от внуков: она же мать твоего отца, Григория Никитича, чуткого мужчины, добродушного и спокойного человека. И сестра его, тетя Зоя – милая женщина, муху не обидевшая за всю жизнь. Не может их мать быть такой злюкой. Не может!!! Не верю я. Это же прабабушка наших детей! Она вырастила прекрасных детей, уж наверняка заслужила хорошие слова… или нет?
Муж отмахивался от нее, бросив иногда: «Все так говорят!».
- Кто говорит?
- Родня!
- А ты?
- Я не знаю… Зачем тебе это?
- Я теперь часть вашей семьи и меня это касается на прямую. Это неправильно, обидно и некрасиво.
- Подумаешь! Она все равно не слышит, ей теперь все равно.
- Ты не понимаешь! Это твои предки, твой род. Надо чтить свои корни, уважать предков. Надо помнить всех и детям передавать знание о своем роде.
Тайна оставалась за семью печатями. Все молчали, всем было все равно, только обвиняли. Но…
В течение долгих лет Оля постепенно, шаг за шагом, разбиралась в сути дела, приставая с расспросами ко всем подряд, когда выпадал редкий случай увидеться, выуживала по крохам истину и пазл, наконец, сложился...
- Пришло время все изменить. – Решила она, осознав, что бабушка Катя стала просто козлом отпущения чужих грехов.
И заказала для нее новый памятник.
Оля попала в эту семью так же быстро, как пушечное ядро влетает в окно дома, без спроса. Взрывоопасному инородному телу там совсем не рады, также ее приняла свекровь, с ледяной прохладой и отстраненностью. Просверлила буравчиком карих пристальных глаз в первый день знакомства и за доли секунды основательно возненавидела. Ей не нравилось в невестке все, начиная от платья и цвета волос, до смеха и поворота головы.
-Не наша она, не наша, - твердила Мария Поликарповна, сложив руки на груди, словно защищалась от чего- то безумно страшного. – Зачем она здесь? Привел бесприданницу в дом, ни кола, ни двора. ( Как будто у ее сына была квартира!) Вот женился бы на дочке Еремеевых, жил бы в приличном доме.
И это повторялось всякий раз, когда рядом были родственники, намеренно подчеркивая при них свое раздутое тщеславие, превосходство, – вот какие мы замечательные люди, бедную замухрышку приютили у себя, хотя, по правде сказать, родители Оли были намного богаче финансово, душевно и намного интеллигентнее.
Просто предпочитали молчание, во избежание лишних скандалов.
Делали вид, что слова были сказаны не в их адрес.
Но это расценивалось, как согласие «нищебродов» с непреложными истинами, наивно путая добродушную сдержанность со слабостью.
Оля содержала в чистоте дом, гладила рубашки мужа, следила за учебой детей, устраивала праздники. Старалась не спорить, а слушать свекровь, быть незримой тенью в семье, ненавязчивой и незаметной. Быть тихой, быть внимательной, доброй, чтобы она приняла ее, как дочь. Отдавала последнее ради спокойствия сердечного ритма мамы. Пыталась заслужить малейшее одобрение этой женщины, но получала лишь раздражительные поучения, недовольство и разочарование от ненужности своей личности в этом доме.
Вообще –то, Оля и не собиралась выходить рано замуж. Цели были другими, намечены на десять лет вперед: сначала закончить институт, устроиться в престижную фирму, обеспечить себя жильем. А пока… Слишком молодая, слишком наивная, жизнь видела только из окна родительского дома и по дороге в школу. Даже на танцах не была ни разу, одним словом очаровательная послушная домашняя девочка.
Жила и наслаждалась юностью, покоем, книгами.
Стремилась получить образование, старалась из всех сил, поступила в институт, и закончила его с отличием.
И о, чудо! Однажды, спеша на работу, выходила из автобуса, зацепилась каблуком за ступеньку, равновесие было потеряно и, не успев схватиться за поручень, а только ойкнуть от неожиданности, стала падать лицом в асфальт, быстро приближаясь к земле, но упала в цепкие руки молодого человека. Он, конечно, поймал напуганную девушку, успокоил ее, а взглянув в глаза, отпускать от себя не стал.
- Это судьба бросила тебя в мои руки. Не отпущу. Будем теперь жить вместе. Меня Александром зовут.
У него были такие глубокие сине-зеленые глаза, в которых утонуть с головой было бы великим счастьем для любой девушки, что она благополучно и сделала. Любовь захлестнула ее наивное сердце с головой и завертела, закружила, как осенний ветер оторванный листок, понесла, не давая опомниться.
Быстрое знакомство, два- три свидания и сразу свадьба, пышная, веселая, с пирогами, караваями, битьем тарелки и рушниками, которое вручили им свекры, как символ крепкой дружной семьи. По традиции откусили огромный кусок хлеба, макнули в соль и положили в рот друг другу, чтобы сразу съесть все горести и не оставлять их на потом.
Потом…
А потом Оля начала входить в новую семью, как входят на чужую неизведанную территорию – осторожно, по миллиметру узнавая негласные правила поведения, устои, манеры общения, традиции. Было довольно трудно найти общий язык со свекровью, которой на тот момент было уже шестьдесят два года. Она судила о людях по мозолям на руках и звону монет в кошельке. От нее пахло душистым земляничным мылом, которое она щедро выкладывала под одежду в шкаф и мылась им каждый день. Женщина, имеющая свое четкое установившееся мнение на любые бытовые вещи, привыкшей руководить своей большой семьей на правах главы рода. Была она всегда властной, холодной, как и подобает вожаку племени, и отстраненной, как будто не ее родные внуки приезжали в гости, а чужие дети врывались на частную территорию, окруженную зарослями отчуждения, сухости и неприятия.
Разговор вела короткий и четкий:
- Тихо вы, ироды! – Шипела она на них, - Садитесь на скамейку и не прыгайте по двору, как обезьяны на лианах.
- Зачем приехали сегодня? У меня голова болит. Мне некогда с вами заниматься!».
Приказной тон вместо приветствия, словно начальник отдает указания на рабочем месте в конце месяца:
- Мой полы лучше и приберись в комнатах, потом на кухню пойдешь. Там кастрюля из –под холодца дожидается!
Либо по делу:
- Совсем здоровье подводит, таблеток вот купите, - она подавала листок с названиями лекарств, - и мяса красного, говядинки. Да! И печень не забудьте! Для глаз полезно. А еще колбасы сырокопченой и сыра хорошего. Масла не забудьте и фруктов немного: яблоки, груши, апельсины, сливы.
Набирался внушительный список, а сумма вылезала на поверку: ого-го!
Кричать она себе не позволяла, это было выше ее достоинства, берегла силы. Все нотки были тонко вымерены долгими упорными тренировками. Иногда голос ее был елейный, просящий, жалобный, чуть ли не скорбный и все сводилось к одному - жесткой манипуляции в конце.
С самого начала Оля воспринимала это как некую слабость, болезненное состояние пожилой женщины, вызывающее жалость и жуткое желание помочь, идущее из глубины ее добрейшей души, но проходило время и стало ясно, как божий день, ей просто умело управляют, как марионеткой в театре: подай, принеси, сделай, помой полы, почисти кастрюли, а то мне так плохо, сейчас непременно отдам концы на ваших глазах. Скорую вызвать не успеете. И виновата будет злая неповоротливая невестка.
Александр не думал сопротивляться матери, плыл по течению, соглашаясь со всеми ее прихотями. Для него это было гораздо проще противостояния, тем более задатки манипулятора текли и в его жилах. Он все прекрасно понимал, исполнял все желания матери, наравне с отцом.
Отец всегда был немногословен, молчалив. Он давно привык к этому, да и любил ее больше жизни, иначе, зачем взял ее в жены с ребенком, когда вокруг было столько красивых юных девиц в округе, желающих выйти замуж за героя войны, на груди которого горели два ордена Красного знамени и медали за отвагу. А мужиков молодых раз, два и обчелся. Один раненый, второй инвалид, а третий и вовсе – старый дед, прикорнувший на лавочке с самокруткой в руке.
Но выбрал Григорий ее – молодуху с ребенком.
Он ответственно выполнял все наказы жены, как покорный раб, даже если был очень занят, спешил ей угодить, помочь, подхватить. Оберегал ее сон и спокойствие.
Только потом Оля поняла, разобралась, что именно этот момент стал точкой отсчета в противостоянии ее свекрови с бабой Катей.
Как она не хотела, чтобы ее единственный сын, настоящий герой, фронтовик, женился на этой с..., которая, не дождалась мужа с войны, а хвостом крутила вертела, чтобы заполучить такого видного парня в мужья. И повелся он на ее ласки, напился колдовских чар, не внимая словам матери.
- Захомутала его ведьма проклятая, завела в сети любовные, обворожила, околдовала парня. - Бурчала она в негодовании.
Ох, и бойня у них была, по рассказам родственников, которые неохотно раскрывали небольшие эпизоды противостояния свекрови с невесткой. Мария не любила об этом вспоминать и просто вычеркнула ее из памяти навсегда.
Ненавидели они друг друга лютой ненавистью, пакостили, обходили стороной при встрече и отворачивались, если сталкивались нос к носу. Ну, а когда не получалось разминуться тихо, то в ход шли руки и все, что под них попадется. Со временем, бабушка Катя, явно уступающая в силе молодой Марие, стала брать с собой палку, крепкую такую, увесистую. Так что невестке приходилось покидать поле боевых действий бегством, во избежание побоев.
А по сути: женщины неистово делили одного человека, ревновали и ссорились долгие годы, вместо того, чтобы любить и ценить не только его, но и себя.
Гриша всегда защищал свою жену, берег, лелеял, как мог. Просил мать не вмешиваться в его семью, чем усугублял ее злость. Марию целовал и обнимал, давая право на безнаказанное противоборство.
Мать плакала и страдала о том, что потеряла единственного сына:
- Теперь он только со своей мымрой общается. Домой редко является, на пять минут, не больше. Помощи от него ни какой, а я старая женщина. Дров наколоть надо? Воды принести, огород посадить, перекопать – все на мне, да на дочери. Я для него жизнь положила, а он к ней…- плакала мать.
Вот и злилась, локти кусала.
А Гриша берег свою Марию и от внуков.
- Не трогайте мать, она отдыхает.
И все, включая детей, ходили по дому на цыпочках, переговаривались шепотом, сидели тихо, пока она смотрела первый, второй, а может десятый сон.
Выспавшись вдоволь, она открывала глаза, лежала минут десять, глядя в потолок, приводя в сознание голову или раздумывая над очередными указами своего королевского величества, которые она тут же выносила на всеобщее обозрение.
Иногда, на святое рождество или на Пасху, она устраивала пышные посиделки за столом, который ломился в эти дни от еды. Приезжали в гости все родственники с ее стороны. Было шумно, весело и интересно. Разговоры текли сами собой, особенно о предках со стороны матери. Вспоминали былое, те далекие времена, когда царским указом казакам раздавали земли, и была уникальная возможность прикупить участки, присоединяя их к своему наделу, если, конечно в твоих руках водятся денежки, особенно золотые монеты...
По великой случайности такие монеты оказались у Кондрата, Марииного деда. Был он крепким мужиком, с одного удара быка мог уложить, а уж на полях сражений врага не жалел. Шашкой владел умеючи и грамоту разумел. А откуда появилось золото, про то было неведомо потомкам.
Выкупил он у помещика поля, да луга, рассчитавшись золотыми монетами, звонко падающими на стол. Сверкнули они на свету в последний раз и уплыли в чужие руки. Ухмыльнулся помещик довольно, сгреб состояние в портмоне и уехал в город. Жил там себе припеваючи. Обменивал понемногу золото на деньги и горя не знал. А дед, не жалея спины принялся обрабатывать угодья, с тремя своими братьями, да кучей ребятишек в придачу. Тяжело было поначалу. Летний зной сменялся холодной зимой, весенние хлопоты, сбором урожая. Жили в землянках, пахали на быках от зари до зари, постепенно строились, поднимали скотник, укрепляли хозяйство, расширяли наделы, богатели. Урожай пшеницы сдавали на баржи в Новороссийске, туда же гнали пешим ходом целые стада бычков, пока не грянула революция и поломала устоявшийся порядок вещей.
В это время у младшего сына родилась дочь Мария, потом еще три сына.
Не зря же говорят: сначала нянька, потом лялька. Вот она и тянула своих братьев как могла, ( надо отдать ей должное – была хорошей помощницей в доме, работящей, доброй), помогала матери, была мальчишкам сестрой, подругой и матерью одновременно, закрепив за собой право руководить ими всю свою жизнь. Что они и делали.
Жили потихоньку, работали. Вставали засветло, ложились затемно.
Коллективизация буйно прошлась своим катком по всей стране, перемалывая тысячи частных хозяйств, судеб людских и землю. Попали в эти жернова и все Жидковы.
- Кулаки,- говорили о них на собраниях , - полипы на теле революции, репрессировать их всех под чистую.
А какие они кулаки? Разве, что на кулаках своих спали, когда не было за душой ни дома, ни кровати, только рука в запасе. Положат на нее голову и спят до рассвета.
Отняли у них все, включая дома, пашни, луга, скот, сохи и бороны. Разорили хозяйство полностью, тыча прикладами в спину, отгоняя от добра. Два брата и дед были арестованы и сосланы в сибирские лагеря лес валить, без права переписки. Пропали неизвестно где, сгинули в чужой земле и концов не найти... Поликарп с женой и детьми, прихватив нехитрые пожитки, успел скрыться в городе у знакомых. Учились жить по- иному. Работали на заводе, а Мария училась портновскому делу. Молчали, держа язык за зубами, трепеща всей душой, боялись сказать лишнее словечко, чтобы не загреметь в Сибирь, на каторгу, следом за родственниками. Там, на улицах Краснодара, она и познакомилась с первым мужем Федором.
Влюбилась!
Не успела побыть женой, насладиться ночами страстными, родить сына, как пришла новая напасть - началась война. Федор ушел добровольцем на фронт. А семья перебралась обратно в станицу.
Работали в колхозе от зари до зари, чтобы получить какой, никакой мешочек муки для хлеба, да молока стакан взять с фермы. Тяжело пришлось всем, но выдержали, выстояли, закалились телом.
Стали возвращаться домой солдаты. Только Федора все не было. Ни похоронки, ни весточки. Пропал солдат без вести. Тяжело приходилось Марии, горевала, ждала...
В сорок шестом пришел Григорий. Ордена на груди блестят, глаза горят, руки-ноги целы и сам красавец из себя. Девки с ума посходили. Табунами ходили за ним, дрались в переулках, выясняли, кому такой бравый завидный жених достанется. Тут уж каждая норовит вперед прорваться – жизнь решается. А он видишь ли, давай к Марии бегать, как шкодливый кот. Как вечер – он к ней во двор. Утром приходит в хату, молока выпьет и на работу бежит, пашет в поле целый день, улыбается, вспоминает ночь жаркую, слова приятные, поцелуи нежные. От земли пар по- утру поднимается пеленой, а он мечтает о жизни совместной, планы строит, как в тумане живет. Только мать быстро прознала про злодейку лютую и метнулась ко двору разбираться. А та и не сопротивляется.
- Люблю, - говорит, - сына вашего и жить с ним буду теперь.
Катерина и дар речи потеряла, думала так, баловство это все. Сын покуролесит, да нормальную жену в дом приведет. А он уперся рогом, твердит ей в голос: «Люблю! Жениться буду!»
- Я тебе своего родительского благословения не дам, - крикнула Катерина в сердцах. – И не думай даже!
- Да не надо. Сами мы все устроим.
Пошли и расписались в сельсовете, а сынишку ее усыновил сразу. И надо сказать, любил его больше своих сыновей. Вот такой он Григорий Никитич. Держит слово свое и жену стойко защищает от злых людских наветов.
Катерина не смогла простить их обоих. Обозлилась, на внуков смотреть не ходила, но когда они прибегали в ее двор, угощала пирожками и печеньем. Материнское сердце не камень, на детей взглянет и тает, словно воск свечной. Так и она – сердце –то не камень, доброе.
Мария же ненавидела свекровь всей душой. И по любому поводу говорила всем, что она злая ведьма, да старая перечница, разлучить хотела ее с Гришкой...
При любом удобном случае высказывалась о ней нелицеприятно, так, что даже внуки запомнили бабу Катю злой и вредной бабой Ягой. Оглянуться не успела, сама не заметила , как стала вести себя точно также со своей невесткой.
Правильно в народе говорят: не суди, да не судим будешь. Забыла она народную мудрость, а может не замечала себя. Со стороны все виднее, а в своем глазу и бревна не видно.
А Григорий Никитич сказал однажды Оле про свою мать:
- Несчастная она была… во время голодухи в тридцать третьем году людям есть нечего было. Пырей жевали, солому, картошку гнилую с крапивой мешали. Я старший был в семье. Помню, как лежали братья мои без сил, перевернуться не могли и уходили… друг за другом. Семеро. Мать тогда чуть рассудка не лишилась. Так выла протяжно, тихо. Словно воздух со свистом выдавливала из груди. Сил не было руки поднять. Потом отца не стало. Осиротел дом. А она выжила и нас с сестрой одна подняла. мне тогда тринадцать лет было. Простить мне не могла, что я с Марией связался, предал ее, оставил. Ушел к бабе мужней, да еще с дитем. Вот и злилась, не могла видеть ее. А так она добрая была. Меня больно любила. По голове погладит, прижмет к себе, словно укроет от всех невзгод своим телом худеньким телом.
Оля смахнула слезу набежавшую .
- Она от горя такая стала. – Прошептала она понимающе.
- Да! Горя тогда много было. Умирали дети. Кошек да собак люди ели. Почти в каждой семье. Помочь некому, да и нечем.
- Бедная женщина!
- Несчастная, - подтвердил он.
Два года Оля размышляла над сказанными словами. И так и так крутила факты, а все выходило, что Катерина просто несчастная мать, которую не понял ни сын, ни невестка. Как можно ее осуждать, когда душа ее выгорела полностью с потерей детей. Не понять ее страданий другим людям, не измерить муки материнские, не собрать слез ее горьких, пролитых на детских могилках. А вслед летят бранные слова: ведьма, старая калоша, злыдня, - разве не обидно ей, познавшей потери и разочарования на жизненных дорогах? Вот и стала такой черствой.
И Мария такая же горемыка – столько бед на плечи выпало, разве можно их в чем то винить?
Только не смогли принять друг друга, понять и жить в согласии.
С этого момента Оля всегда говорила своим детям:
- У нас были славные предки. Сильные духом, работящие, мудрые, добрые. Они подарили нам наше будущее. На их долю выпало очень много трудностей, но они не сломились, выстояли, оставаясь добрыми отзывчивыми людьми. Делали ошибки, но кто их не совершает? Это жизнь! Для этого и живем все мы, чтобы стать умнее, мудрее, лучше. Так и вы: все сможете преодолеть, осилить, заработать, построить. А еще: должны помнить своих предков и чтить их светлую память.
На кладбище стоял новый красивый гранитный памятник. Высеченный голубь взмывал вверх, расправив крылья, словно освободившаяся душа смогла вылететь из грубых оков злого навета и короткая надпись гласила: любим всем сердцем, помним всегда.
Тишина упала на землю прозрачным покровом. Ночной дождь смыл пыль с травы и воздух стал чистым, прозрачным.
Оля ощущала необыкновенное умиротворение в душе, приятную легкость. Потому что закончилось время разногласий в семье, необоснованных претензий друг к другу, осталось спокойствие, чувство принятия жизни тех, кто подарил нам возможность разобраться в проблеме, забыть все старые обиды, сбросить груз прошлого и идти вперед налегке.
Ветер ласково трогал листья на старых березах, солнце щедро разливало свет по лугу. Птицы звонко выводили трели в вышине и бескрайнее лазоревое небо, без единого облачка, распахнуло объятия для добрых сердец, принявших горькую правду жизни своего рода.