О том, что она больше не умеет разговаривать с людьми, Наташа поняла на корпоративе в декабре, когда просидела весь вечер в углу с бокалом безалкогольного просекко и не проронила ни слова.
Раньше она была другой. Это она знала точно, потому что помнила себя - ту, прежнюю: громкую, быструю, всегда с историей наготове, с острым словом, с умением войти в любую комнату и через десять минут оказаться в самом ее центре. Коллеги называли ее «наш двигатель», клиенты просили именно ее на переговоры, начальник говорил: «Наташу берем, она разрулит». Это было приятно - быть нужной именно так, именно этим своим умением.
Потом что-то случилось. Или не что-то - Наташа прекрасно знала, что именно. Просто не любила называть это вслух.
Три года назад, в феврале, у них с Костей родился Мишка.
Нет, с Мишкой все было хорошо - слава богу, тьфу-тьфу. Мишка был крепкий, горластый, розовощекий, с таким серьезным взглядом с самых первых дней, словно он уже принял какое-то важное решение и теперь просто наблюдал, как остальные догоняют. Костя говорил: «Весь в тебя», - и это было правдой, что немного пугало.
Просто за три года что-то в Наташе сдвинулось. Не сломалось - именно сдвинулось, как мебель в квартире, когда делаешь ремонт: вроде все на месте, но ходишь и все время натыкаешься на углы там, где раньше был проход.
Она работала из дома - это помогало с Мишкой, пока не взяли няню, а потом уже вошло в привычку. Офис она видела раз в месяц, от силы два. Живых людей - почти не видела. Подруги разбрелись кто куда: Катька уехала в Питер за мужем, Лена третий год растила близнецов и выходила на связь короткими голосовыми сообщениями в духе «у нас все хорошо, у вас все хорошо, целую, спать». Оставалась Рита - но Рита жила на соседней улице и все равно они виделись раз в квартал, не чаще.
На корпоративе Наташа поняла, что разучилась. Люди открывали рты, говорили что-то - смешное, наверное, потому что смеялись, - а она сидела и думала: надо ответить. Надо что-то сказать. Ну же. Но слова не шли, или шли не те, запаздывали, и момент уходил, и она улыбалась невпопад и снова умолкала.
Домой она вернулась раньше всех, под предлогом, что Мишка плохо спит без нее. Мишка спал отлично - Костя прислал фотографию: сын лежал поперек кроватки, раскинув руки, как маленький завоеватель. Наташа смотрела на фото и думала: может, это нормально? Может, просто такой период?
Но период не заканчивался.
Рита позвонила в январе, в самый промозглый день, когда небо было такого цвета, что хотелось задернуть шторы и больше не смотреть.
«Я заеду сегодня, - сказала она, не спрашивая. - Ты дома?»
«Я всегда дома», - ответила Наташа, и в этом «всегда» было что-то такое, что Рита на секунду замолчала.
Они дружили с первого курса - двадцать с лишним лет, страшно подумать. Рита была маленькая, быстрая, с короткими волосами и вечно чуть прищуренными глазами, как будто она всегда что-то прикидывала в уме. Работала архитектором, проектировала жилые кварталы, и в этой работе было что-то от нее самой - умение видеть сразу весь план, понимать, где нагрузка, где слабое место, где нужна опора.
Она приехала с тортом - «Наполеоном» из кондитерской на Садовой, которую они обе любили еще с тех времен, когда туда можно было зайти после пар и взять один кусок на двоих, потому что больше не хватало.
«Ты похудела», - сказала Рита, снимая пальто.
«Неправда».
«Правда. Ты вообще ешь?»
«Мишка ест отлично», - сказала Наташа. Это была ее привычная защита - переводить любой разговор о себе на Мишку. Рита на нее посмотрела так, что стало ясно: этот прием не пройдет.
Они сели на кухне. Мишка спал после обеда. Костя был на работе. В квартире было тихо - та особенная дневная тишина, когда снаружи шумит город, а внутри словно другое время.
«Ну, рассказывай», - сказала Рита.
«Что рассказывать?»
«Как ты».
Наташа открыла было рот - и закрыла. Потом снова открыла.
«Нормально», - сказала она наконец.
«Нат».
«Правда нормально, Рит. Мишка здоров, с Костей все хорошо, работа есть».
«А ты?»
Наташа посмотрела в окно. За окном было серое небо, серые крыши, ворона сидела на трубе и смотрела в сторону с видом философа.
«Я, наверное, устала», - сказала она наконец. - «Просто устала. Это же нормально?»
«Нормально, - согласилась Рита. - Но ты три месяца не отвечаешь на мои сообщения».
«Я отвечала».
«Смайлик - это не ответ».
Наташа промолчала. Рита отрезала кусок торта, подвинула ей тарелку.
«Ешь. И давай по-человечески, ладно? Мне сорок три года, у меня нет времени на ту игру, где ты говоришь «нормально», я спрашиваю «точно нормально», ты говоришь «ну да», и мы обе делаем вид, что поговорили».
Наташа почти улыбнулась. Это было так по-ритиному - разобрать разговор на чертеж, показать, где несущая стена, а где просто перегородка.
«Я не знаю, как объяснить, - сказала она медленно. - Со мной все в порядке. Правда. Просто я... исчезла куда-то. Понимаешь? Была Наташа - и ее не стало. Осталась мама Мишки. Жена Кости. Удаленный сотрудник с хорошими показателями. А та, которая умела смеяться, и спорить, и куда-то ехать в три часа ночи, потому что просто захотела, - она куда-то делась. И я не знаю, вернется ли».
Рита слушала, не перебивая. Это было ее второе качество, которое Наташа всегда ценила: умение слушать по-настоящему, не готовя ответ, пока говорит другой.
«Когда ты последний раз делала что-то только для себя?» - спросила она.
Наташа задумалась. Честно задумалась, перебирая в памяти последние месяцы.
«Не помню», - призналась она.
«Вот», - сказала Рита.
В феврале Рита позвонила снова.
«Ты помнишь Игоря Семеновича?»
Наташа помнила. Игорь Семенович Белов - их преподаватель по истории архитектуры, которого они обе слушали, открыв рот, хотя Наташа училась на экономическом и попала на его лекции случайно, просто чтобы составить Рите компанию. Маленький, круглый, с бородкой клинышком и голосом, который умел заполнить любую аудиторию без микрофона. Он умел рассказывать так, что обычные здания превращались в истории, а история превращалась в живых людей.
Он вел кружок. Всегда вел - это была его страсть, что-то вроде воскресной школы для взрослых: история города, пешие прогулки, разбор фасадов, всякое такое. Рита ходила туда в студенчестве, потом жизнь завертела, и она забросила.
«Он возобновил занятия, - сказала Рита. - Каждую субботу, два часа, центр города. Я записалась. Пойдешь со мной?»
«Рит, у меня Мишка...»
«Костя же может посидеть два часа?»
Наташа помолчала.
«Он работает в субботу».
«Не каждую субботу».
Это было правдой. Костя работал через одну, примерно, и в свободные субботы с удовольствием возился с Мишкой - строил башни из кубиков, читал книжки про трактора, водил его на горку во двор.
«Я подумаю», - сказала Наташа.
«Первое занятие - через две недели. Я запишу тебя, а ты потом отпишешься, если не сможешь».
Наташа хотела сказать «не надо записывать», но Рита уже повесила трубку.
Она пошла. Костя сказал «конечно, езжай» с такой готовностью, что Наташа немного растерялась - она ожидала, что придется убеждать, объяснять, и уже придумала аргументы, а они не понадобились.
«Ты давно никуда не ходила», - сказал Костя просто, не в виде упрека, а в виде факта.
«Мишка же...»
«Мишка справится. Мы справимся». Костя посмотрел на нее как-то внимательно. «Нат, тебе нужно иногда выходить из дома».
«Я выхожу. За продуктами».
«Я имею в виду - для себя».
Это было слово в слово то, что говорила Рита. Наташа вдруг почувствовала что-то похожее на стыд, хотя стыдиться было нечего. Или было?
Собралась она быстро - джинсы, свитер, пуховик. Поцеловала Мишку, который немедленно потребовал еще один поцелуй, потом еще. «Хватит, - засмеялся Костя. - Отпускай маму». - «Не хочу», - серьезно сказал Мишка, но руки разжал.
На улице было холодно и ясно - тот февральский день, который случается раз в зиму: солнце, синее небо, снег под ногами скрипит, и от этого почему-то хочется идти быстрее.
Они встретились с Ритой у метро. Та была в красном пальто и выглядела так, будто утро у нее началось со свежевыжатого сока и йоги, хотя Наташа точно знала, что Рита не пьет соков и ненавидит йогу.
«Ты пришла!» - обрадовалась Рита, как будто сомневалась.
«Ты же меня записала».
«Ну мало ли».
Они обнялись - быстро, по-женски - и пошли.
Игорь Семенович почти не изменился. Разве что бородка стала совсем белой и очки сменились на другие - квадратные, в тонкой оправе. Он стоял посреди небольшого двора в историческом центре города, заложив руки за спину и устремив взгляд вверх. Казалось, вся его поза говорила: вот-вот скажет что-то важное – и сам уже радуется этому заранее.
Вокруг собралось человек пятнадцать, самые разные: пара студентов с рюкзаками, женщина в дорогом пальто, пожилой мужчина с фотоаппаратом, парнишка с наушниками – те, правда, он всё-таки снял, когда всё началось. «Смотрите сюда, - сказал Игорь Семенович, и голос у него был тот же - округлый, теплый, с той особенной интонацией рассказчика, которой невозможно научить, она или есть или нет. - Вот этот двор. Ему больше ста лет. Большинство людей проходят мимо него каждый день и не смотрят вверх. А зря. Потому что здесь есть кое-что, о чем хочется рассказать».
Наташа посмотрела вверх.
Дом был обычный, доходный, таких в городе тысячи. Но под самой крышей, там, где кончался фасад и начиналось небо, шел лепной фриз - полустертый, потемневший, но все еще живой: листья, фигуры, какое-то движение, застывшее в камне.
«Это делали руками, - сказал Игорь Семенович. - Вот этими руками». Он показал свои, небольшие, с короткими пальцами. «Какой-то человек стоял на лесах, наверное, летом, потому что зимой не поштукатуришь, и лепил вот это. Может, ему было жарко. Может, кричал хозяин снизу. Может, он думал о чем-то своем. Но он делал это тщательно, потому что это стоит вот уже сколько лет, а мы стоим и смотрим».
Наташа не заметила, как прошли два часа.
Они обошли четыре двора, рассмотрели три фасада, узнали о трех людях, которые жили здесь или строили это, - людях, о которых она никогда не думала, хотя ходила мимо всю жизнь. Игорь Семенович говорил легко, без пафоса, иногда смешно, иногда чуть грустно, но никогда - скучно.
На обратном пути она заметила, что идет чуть быстрее обычного и смотрит вверх.
«Ну как?» - спросила Рита.
«Хорошо», - сказала Наташа. Помолчала. «Слушай, а он каждую субботу?»
Рита улыбнулась, но ничего не сказала.
В марте случилось то, чего Наташа не ожидала.
На занятиях она познакомилась с Верой Игнатьевной - той самой женщиной в дорогом пальто, которую заметила в первый день. Вера Игнатьевна была учительницей на пенсии, семьдесят один год, жила одна с котом Петром Первым, и в жизни своей знала один принцип, который она формулировала так: «Если сидишь дома и ждешь, когда станет лучше, - не станет. Надо идти».
Они разговорились после занятия, совершенно случайно: Наташа спросила, не знает ли она, где тут можно выпить кофе, Вера Игнатьевна ответила, что знает три места, и повела ее в кафе за углом, где стены были увешаны старыми картами города и кофе приносили в стеклянных стаканах с молоком отдельно.
«Вы давно ходите на занятия?» - спросила Наташа.
«Третий год. Мне сначала дочь предложила - я отнекивалась, говорила, поздно уже, зачем мне. Она сказала: ничего не поздно, мама, иди попробуй. Я попробовала. Теперь она отнекивается, когда я зову ее с собой». Вера Игнатьевна засмеялась - хорошо, от души. «Вот такая история. А вы давно в городе?»
«Родилась здесь».
«А знаете его?»
Наташа хотела сказать «да», но вместо этого сказала:
«Думала, что знаю».
«Вот именно. Я сорок лет прожила в одном районе и думала, что знаю его наизусть. Оказалось - нет. Там каждый дом - это кто-то чья-то жизнь. Просто надо смотреть».
Наташа слушала ее и думала: вот человек, которому семьдесят один, и она говорит «просто надо смотреть» - без горечи, без усталости, с тем же интересом, с каким смотрит вверх на лепные фризы, которые лепил какой-то безымянный мастер сто лет назад.
«У вас есть дети?» - спросила Вера Игнатьевна.
«Сын. Три года».
«Маленький совсем. Тяжело, наверное?»
«Не то чтобы. Просто...» Наташа запнулась. «Просто я куда-то делась за эти три года. Была человеком - и стала мамой. Это не плохо, я не жалуюсь, но это немного...»
«Страшно?»
«Да», - сказала Наташа и удивилась, что говорит это вслух, и не Рите, и не Косте, а незнакомой пожилой женщине в кафе с картами на стенах.
Вера Игнатьевна кивнула - серьезно, без снисхождения.
«Я помню это чувство. Моя дочь появилась на свет, когда мне было двадцать восемь. И тут я вдруг осознала: себе я больше не принадлежу. Совсем.
Как будто тебя разобрали по частям, а потом собрали заново — только что-то важное при этом потеряли. Или не потерялось - просто переложили, и теперь не можешь найти».
«Именно», - тихо сказала Наташа.
«Вы найдете. Просто надо искать. Вот вы сюда пришли - уже хорошо». Вера Игнатьевна допила кофе. «Знаете, что я вам скажу? Мне однажды один умный человек объяснил такую вещь. Он сказал: есть правило левой руки. Слышали?»
«Нет».
«Когда тебе плохо или ты потерялся - напиши левой рукой. Или нарисуй. Или сделай что-нибудь левой рукой, которой обычно не делаешь. Потому что правая рука - это привычка. Это автомат. А левая - это усилие, внимание, присутствие. Когда ты пишешь левой рукой, ты не можешь думать о другом. Ты весь здесь». Она улыбнулась. «Звучит как ерунда, я знаю. Но работает».
Наташа подумала, что это и правда звучит как ерунда. Но почему-то запомнила.
В ту ночь, когда Мишка наконец уснул и Костя тоже, Наташа сидела на кухне с тетрадкой. Тетрадь была старая, купленная когда-то для каких-то записей и так и не початая. Она взяла ручку в левую руку.
Первые буквы вышли кривые, почти детские. Она написала: «Меня зовут Наташа». Криво. Медленно. Сосредоточенно.
Потом: «Мне тридцать восемь лет».
Потом: «Я умею смешить людей. Я умею придумывать. Я умею...»
Она остановилась.
Правой рукой она могла перечислить это быстро, не задумываясь, потому что знала список наизусть - те качества, которые писала когда-то в резюме, которые повторяла на собеседованиях. Но левой рукой, медленно, буква за буквой - это было другое. Надо было думать. Надо было выбирать.
Она написала: «Я умею слышать, когда человеку плохо».
Это было правдой. Она всегда это умела - еще в студенчестве, когда все шли к ней с проблемами, когда в три ночи звонила Катька в слезах и Наташа никогда не говорила «перезвони завтра».
«Я умею сидеть рядом, когда надо молчать».
Это тоже было правдой.
«Я умею радоваться чужому».
Она вспомнила, как Мишка впервые пошел - неуверенно, смешно, расставив ручки, как маленький канатоходец, - и как она смеялась и плакала одновременно, и это не казалось ей противоречием.
«Я умею печь блины».
Это она написала почти по инерции - и вдруг засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить никого. Потому что это было правдой, и это было не стыдно - умет печь блины, нет, вовсе не стыдно.
Она сидела на кухне и писала левой рукой кривые, медленные слова, и снаружи было темно и тихо, и в квартире спали муж и сын, и кот Марс урчал на диване в соседней комнате, и Наташа думала: вот я. Вот я здесь. Никуда не делась.
В апреле на занятии Игоря Семеновича появился новый человек.
Его звали Андрей. Он был примерно ровесник Наташи - может, чуть старше, - высокий, немного сутулый, с таким лицом, на котором написано «я не сплю уже несколько дней». Он держал в руках блокнот и делал заметки, хотя никто больше не делал, и смотрел на фасады с такой внимательностью, словно ему надо было запомнить их навсегда.
После занятия Наташа оказалась рядом с ним у ворот - случайно, просто шли в одну сторону.
«Вы первый раз?» - спросила она.
«Да», - сказал он. Подумал. «Жена посоветовала. Мы недавно переехали в этот район, и она сказала - там есть такой старик с прогулками по городу, сходи, тебе понравится».
«И как?»
«Понравилось». Он посмотрел на нее. «А вы давно ходите?»
«С февраля».
Они шли молча. Потом он сказал - не к ней обращаясь, скорее в пространство:
«Странно как. Живешь в городе, думаешь, что знаешь его. А потом приходишь вот так - и оказывается, что не знаешь ничего».
«Я об этом тоже думала», - сказала Наташа.
Он посмотрел на нее удивленно - как смотрят, когда не ожидали совпадения.
«Вы архитектор?»
«Нет. Экономист».
«А я врач», - сказал он. «Вернее, был». Пауза. «Пока не взял отпуск».
Она не спросила, почему взял отпуск. Что-то в его голосе говорило: пока не надо.
Они попрощались на перекрестке. Наташа шла домой и думала об этом человеке - не в романтическом смысле, нет, просто думала: вот еще один, кто потерялся где-то. Вот еще один, кто пришел сюда потому, что больше не знал, куда идти.
В мае он снова пришел на занятие. И в следующую субботу - тоже.
Они как-то незаметно стали идти рядом после - сначала просто так, потом иногда заходили на кофе, втроем с Верой Игнатьевной, которая говорила, что кофе с молодежью продлевает жизнь, и она это проверила на практике.
Андрей оказался хорошим слушателем. Лучше, чем разговорщиком - хотя и разговорщиком был неплохим, когда расходился. Но слушал он с той редкой внимательностью, когда человек не ждет паузы, чтобы вставить свое, а по-настоящему слушает.
Однажды - уже в мае, когда стало тепло и Игорь Семенович водил их в парк смотреть на старые усадьбы - Андрей сказал:
«Я потерял пациента. В ноябре. Молодой парень, двадцать шесть лет, сделал все правильно, и все равно - не получилось. Бывает, я знаю, это часть работы. Но что-то во мне с тех пор... стоп».
Наташа молчала. Они шли по дорожке, под деревьями, в прозрачной майской тени.
«Я стал бояться», - сказал он. «Не смерти - бояться ошибиться. Вставать утром и знать, что сегодня снова надо принимать решения, а вдруг опять - не то. Это парализует. Поэтому взял отпуск».
«И как?»
«Лучше». Пауза. «Медленно, но лучше. Жена говорит, что я начал спать нормально. Я сам не замечаю, но, наверное, она права».
Наташа подумала о Косте, который сказал «мне кажется, тебе надо куда-то выходить» - и не объяснял почему, просто знал.
«Хорошо, когда рядом кто-то есть», - сказала она.
«Да», - согласился Андрей.
Они помолчали. Сверху сыпались какие-то семена - тополиный пух, что ли, рано в этом году. Вера Игнатьевна шла впереди и о чем-то разговаривала с Игорем Семеновичем.
«Вы сказали, что потерялись», - вдруг вспомнил Андрей. «Вы мне рассказывали, в марте, кажется».
«Рассказывала?»
«Что родился сын, и вы куда-то делись. Так сказали».
Наташа удивилась, что он запомнил.
«Нашлась?» - спросил он.
Она подумала.
«Не целиком», - сказала она наконец. «Но нашла несколько кусков».
Он кивнул, как будто это был исчерпывающий ответ.
В июне Рита пришла к ней в гости. Не с тортом на этот раз - принесла клубнику, целое ведерко, первую в сезоне.
Мишка немедленно устроился рядом с ведерком и начал есть с видом человека, который давно этого ждал.
«Смотри-ка», - сказала Рита, наблюдая за ним. «Весь в тебя».
«Все так говорят».
«Потому что правда».
Они сидели на балконе - маленьком, заставленном горшками с геранью, которую Наташа завела в феврале просто потому, что надо было за чем-то ухаживать, кроме Мишки. Герань прижилась, разрослась, теперь на балконе было почти как в саду.
«Ну как ты?» - спросила Рита. И в этот раз вопрос прозвучал иначе - не с осторожностью декабрьского звонка, а просто, легко.
«Хорошо», - сказала Наташа. И это было правдой - не той правдой-заглушкой, которой она отделывалась раньше, а настоящей.
Рита посмотрела на нее.
«Вижу», - сказала она. «Ты другая».
«Какая?»
«Не знаю. Более настоящая».
Наташа подумала об этом. Более настоящая - хорошо ли это? Или это значит - без лака, без той легкости, которая была раньше?
«Я медленнее стала», - сказала она. «Раньше я все делала быстро. Думала быстро, говорила быстро, шла быстро. А теперь хожу и смотрю вверх на дома».
«Это плохо?»
«Нет. Просто непривычно».
Мишка забрался к ней на колени - тяжелый, теплый, пахнущий клубникой. Ткнулся головой в плечо.
«Мама», - сказал он просто. Не просил ничего, просто сказал.
Наташа обняла его, и внутри вдруг стало тепло — где-то глубоко в горле.
– Слушай, – сказала Рита. – Помнишь, как ты на первом курсе приехала на сборы? Мы тогда всю ночь глаз не сомкнули, а ты всё пела какую-то дурацкую песню и смеялась так, что я всерьёз боялась — всех разбудишь. «Помню».
«Ты тогда сказала: главное - не терять себя. Я запомнила, потому что ты сказала это очень серьезно, посреди смеха, вдруг, и я тогда подумала: она умная, эта Наташа».
Наташа засмеялась.
«Я это сказала?»
«Ты. Слово в слово».
«Не помню».
«Зато я помню».
Рита взяла горсть клубники.
«Ты не потеряла себя, Нат. Ты просто учишься быть другим собой. Это нормально».
Наташа хотела ответить что-то, но Мишка вдруг встрепенулся и ткнул пальцем в небо.
«Птица!»
Они посмотрели вверх. Над крышами летел аист - белый, с черными крыльями, медленный и торжественный. Аисты в центре города - это было неожиданно.
«Ничего себе», - тихо сказала Рита.
Они все трое смотрели, как он летит - без спешки, как будто у него было все время мира, - пока не скрылся за трубами.
«Вот», - сказал Мишка удовлетворенно, как будто это он его вызвал.
Вечером, когда Мишка уснул, Наташа нашла на кухне ту тетрадь - ту, с кривыми буквами. Открыла ее. Перечитала.
«Меня зовут Наташа. Мне тридцать восемь лет. Я умею слышать, когда человеку плохо. Я умею сидеть рядом, когда надо молчать. Я умею радоваться чужому. Я умею печь блины».
Она взяла ручку - на этот раз правой рукой, быстро, привычно.
Дописала:
«Я умею смотреть вверх».
«Я умею находить людей, которые тоже потерялись».
«Я умею возвращаться».
Потом подумала и добавила ещё одну строчку - левой рукой, медленно, буква за буквой:
«Этого достаточно».
В субботу они снова пошли на занятие. Игорь Семенович вел их через старый рабочий квартал, показывал дома двадцатых годов - строгие, без украшений, с большими окнами, потому что тогда верили, что свет и воздух лечат.
«Вот что интересно, - говорил он, - эти дома строили для людей, которые до этого жили в подвалах. Для них эти квартиры были - невероятно. Свет. Высота. Пространство. Они не воспринимали это как обычное - они это видели. Понимаете? Они умели видеть, потому что помнили, каково без этого».
Наташа стояла и смотрела на высокие окна, в которых отражалось небо.
«Хорошая мысль», - сказала Вера Игнатьевна рядом с ней.
«Да», - согласилась Наташа.
Андрей стоял чуть позади и что-то записывал в блокнот. Рита разглядывала фасад с профессиональным прищуром. Над крышей кружили голуби.
Было тепло. Было хорошо. Было то особенное чувство, когда стоишь среди людей и понимаешь, что это - твои люди, пусть ты знаешь их три месяца, пусть встречаешься раз в неделю, пусть не знаешь даже, у кого из них как зовут кошку. Свои - это не про время. Это про что-то другое.
Наташа посмотрела вверх.
На самом верху старого рабочего дома - там, где, казалось, уже ничего не должно быть, просто кирпич и небо, - кто-то когда-то вылепил маленький цветок. Один. Скромный, почти незаметный. Просто потому что - мог. Просто потому что хотел, чтобы было красиво.
Она смотрела на этот цветок и думала: вот кто-то сто лет назад стоял здесь, на лесах, наверное, летом, и лепил этот цветок. Может, никто и не заметил. Может, сам забыл. Но он стоит. И она его видит.
Этого достаточно.