Продолжение воспоминаний князя Николая Константиновича Имеретинского
В 1872 году случилось мне объехать южную часть области войска Донского. В одной из станиц, на вопрос мой о местных старожилах мне отвечали, что в их обществе живет еще столетий казак, помнящий Суворова.
Мне посчастливилось разыскать и расспросить почтенного ветерана. Рассказ его я записал, сохраняя, для колорита, подлинные выражения и даже произношение рассказчика. Я просил старого суворовца рассказать все, что помнит, с мельчайшими подробностями.
Ветеран самодовольно усмехнулся: Всего-то, чай, и не припомнить... Давненько ведь... еще при Павле... с французом тогда воевали. Суворова помню... как не помнить! На посылках у него был. Стояли мы в каком-то ихнем, т.е. итальянском местечке, либо городке. Все наши станичники смерть боялись попасть к Суворову на-вести. Как только кого назначат, сейчас и бегит к сотенному: - Ваше высокоблагородие, явите Божескую милость, ослободите!
Ну, а я тогда был молодой, да шустрый, небоязный. Зовет меня это сотенный командер:
- Ну, говорит, ступай к грапу (казаки не выговаривают буквы ф) на-вести, да гляди в оба! Это его сиятельство, грап, набольший наш начальник. Он, мол, очень шутить любит и чудить, да ты, смотри, не сробей. Первым делом, не говори: не могу знать. Терпеть того не может! А прямо говори, что в голову взбредет, да слухайся его, что скажет, то сполняй. А как не сробеешь, да службу справишь, гляди, награду большую заслужишь, даром что молод!
Ну, хорошо. Поехал я, еще и заря не занималась. Суворов кватеровал в домишке, да и дрянной домишко-то: словно детская игрушка - низенький, из глины кажись, с галдареею, ну, и садик и двор тут же.
Пришел я, коня привязал у ворот, а сам на двор. Стою, дожидаюсь...
Чуть стало светать, гляжу, выходит седенький старичок в куртке, в большинных сапогах, без шапки. Перекрестился на восход три раза и волосы разгладил, а денщик и несет ему рюмочку. Выпил, крякнул он, да и пошел по двору. Как завидел меня, сейчас же ко мне: Ты, говорит, к кому пришел?
- К его сиятельству, мол, к грапу. Вдруг, как запрыгает старичок и пошел с ножки на ножку поскакивать, знай в ладоши бьет да кричит: Грап, грап! Помилуй Бог, какой такой грап? Тяп да ляп вот и вышел грап!
А сам все подпрыгивает, подскочил ко мне, да и говорит: Не слухай ты их, какой там грап! Это Суворов... да ведь он полоумный... Пускай он дома сидит. А мы с тобою пойдем-ка разгуляемся. Вишь какая теплынь... благодать!
Только уж я догадался, что это он сам и есть... Молчу, слухаю.
Подвели ему коня и шапку принесли какую-то лохматую (здесь австрийская каска с волосяным гребнем). Сел он на коня и поскакал. Я за ним. Глядь, а в полверсте все наше войско выстроилось - и антиллерия, и начальство. Как завидели они старика, как загудят: Ура! И энаралы все навстречу ему повыскакали, а он шмыг мимо их... да и давай чесать во весь дух, все вперед, да вперед. Я за ним. Почитай, версты полторы проскакали, а тут место стало неровное... все бугорки.
Вскочил он на горку, снял шапку, перекрестился, да ладонью заслонился от солнца и давай разглядывать во все стороны. А там и крикнул меня:
- Казак, казак!
- Слухаю, мол, ваше сиятельство!
- Гляди-ка, говорит, а ведь француз-то вон он где!
А сам показывает на ту сторону. Гляжу я, - синеется что-то вдали, словно полосами, и впереди... синие... как муравьи рассыпались.
- Точно так, - говорю, - француз и есть!
- А как ты думаешь: много их там?
- Много, ваше сиятельство, - видимо-невидимо.
- Ах, помилуй Бог, правда... правда твоя, казачок. Гляди, вон там еще... эге-ге! а вон еще... гляди, гляди! Вишь ты, как притаились, думают, что мы с тобой их не найдем. Истинно, видимо-невидимо! Ну, а как ты думаешь: ведь мы их все-таки побьем?
- Точно так, ваше сиятельство, беспременно побьем. В пух и дребезги разобьем. Это уж как Бог свят!
А Суворов-то похвалил меня за это, да поблагодарил.
- Вот спасибо молодцу-атаману! Побьем, побьем, - с нами Бог! В пух разобьем!
А сам соскочил с горки, да и погнал во весь дух, прямо к нашему войску. Подскакал к ним, шашкою машет, да кричит: Братцы, казак сказал, что мы француза победим. Вон вы его хоть самого спросите... говорит: в пух и дребезги разобьем! Поздравляю с победою!.. Царские слуги, чудо-богатыри... идем на них!
Господи, что тут с войсками-то поделалось... словно все взбеленились. Как загудят: Ура!.. Разобьем, отец Ляксандро Васильич, веди нас - справимся… не впервые с ними схватываться!
На что уж господа, и те всполошились, - саблями машут, да ура кричат. Суворов остановился; слышу меня кличет: - Казак!
- Слухаю, мол, ваше сиятельство!
- А ну как француз-то отгрызется?
- Нет, ваше сиятельство, зубы поломает.
- Ох, правда, правда!.. Да чего же мы стоим-то? С Богом... со Христом, братцы, вперед... Идем на них! Помилуй, Господи!
Выскакнул он на середку к самим знаменам, махнул рукой... Ну, и пошли, и пошли! с музыкою, с песнями, словно на пир. Только француз-то не оробел: хоть бы на шаг попятился. Куда тебе, еще нам же навстречу полез. Это надо правду говорить, - молодцы были драться и они-то!
Ну, и схватились (здесь сражение при Нови, где 4 августа 1799 года Суворов разбил генерала Жубера).
Владычица Пресвятая, что тут сотворилось! Старик перекрестился.
Молод тогда я был, бою-то еще не видывал, ну, нечего греха таить, жутко мне пришлось, да с Суворовым труса праздновать было нельзя... Насмотрелся тогда и я на него. Вот богатырь-то был, так богатырь! Ни минутки-то он на месте не постоит. Где самая резня, самый ад кромешный, тут и он! Борскает по полю, командует, кричит, подбодряет.
А француз все валит вперед. Повидали мы их!.. Поджарые, черномазые, страшилищные такие! Накренят башку на ружье, насудятся, штыки выставят, да и прут как волы! Я и страх позабыл, только бы от Суворова-то не отстать. Пыль, дым... того и гляди зазеваешься. Да, спасибо, маштак (здесь конь) то у меня был лихой, выносливый.
Суворов поскачет, и я у него за-хвостом, смотрю во все очи - еще, оборони Бог, - как бы не поранили его, либо что! А тут он опять, - как вытянет коня нагайкой и погнал на фланок (здесь фланг). Француз там больно напирал, а ребятушки наши маленько приостановились и призадумались, а француз навалил, да и тоже стал, как вкопанный. Стоят, да ругаются.
Господа, и наши, и ихние, из себя выходят, сами первые бросаются, да нет... солдаты-то уставились: ни взад, ни вперед! Наконец вышел у них из рядов простой солдат, такой почтенный седак, махнул ружьем, да как гаркнет: Аллон-маше-е-е!
Французы тронулись, наши заколыхались и назад, а Суворов тут как тут: Детки, что стали? Чего на них мотреть? Вперед! Ура... Что закручинились?.. Бей... коли их!
А больше я не слыхал. Маштачек мой шарахнулся в сторону, да так мордою в землю и уткнулся. И самого-то меня будто что обожгло в левый бок. Ковырнулся я через голову, да и обомлел. Как прочухался не помню, только слышу, - стонут ахают, кричат, а никого не видно... только вдали перепалка слышна. Встал я на ноги, перекрестился, оглянулся.
Батюшки... народу-то сколько перебили! В иных местах целыми рядами, - так лоском и полегли, словно траву покосили, а мертвецы-то и ихние, и наши один на другого повалились грудками!.. Эх, да что уж!.. Лучше бы не видать всего такого... Давно то было... прошло... нелепо и поминать!
Опамятовался я маленько, стал себя ощупывать... да нет, как будто, ничего... только в левом боку ноет. Расстегнулся кое-как... мотрю... Нет, нигде не прострелено, а только напухло и покраснело.
- Верно вас оконтузило, - заметил я старику.
- Д-д-а-а... маленько, значит, ошпарило... Ну, вот... достал я кувшинчик... у одного солдатика, тоже покойничка, водицы там трохи еще осталось, испил, обмочил больное место и стал искать коня. Нашел и его, попрощался с добрым товарищем, да что таиться! всплакнул как баба... маштак-то был надежный... Ну, снял я с него седло, и побрел назад... Думаю - вчерашнюю стоянку разыщу. Да, спасибо, станичник повстречался.
Он мне по матери дядькой приходился. Возил, вишь, раненого командера в шпиталь. Вот он и стал прохать (спрашивать): что, мол, со мною сталось. Говорю: так и так было.
- Ничего, говорит, - маленько тебя зацепило. Водкою с солью примочи, да вот-те и все леченье! А ты куда бредёшь-то?
- Иду сотенные квартеры разыскивать.
- Что ты! – говорит, - да там наших никого нет... Один шпиталь остался, и наши вон все впереди. Француза ваши побили... Конница за ним погналась. Постой-ка, я тебе маштака раздобуду.
Раздобыл он мне коня, благо их много по полю праздных рыскало, поехали мы, да и часу одного не проехали, глядим, а наши и тут. Солдатики ружья сложили, кашу заварили. Говорю дядьке:
- Как бы Суворова мне найти?.. Надо бы явиться...
А дядька еще надсмеялся надо мною.
- Вона кого вздумал искать! Да вот он Суворов-то где... Нетто не видишь?
Гляжу, а неподалечку все начальство собралось и палатки раскинули. Поехал я... Да как же тут до него доберешься? Все начальство, как есть, и наши, и австриацкие енаралы, словом, - все господа собрались. Где же тут сунуться! Ан, на мое счастье, денщик Суворова встретился. Узнал меня, спасибо ему.
- Ну, вот, - говорит, слава Богу. И ты объявился. А он про тебя спрашивал, корпусному самому велел тебя разыскивать. Постой-ка туточки, я пойду доложу.
- Да на что же, - говорю, - сделайте милость, не беспокойте... Опосля явлюсь... а то може его сиятельство прогневаются.
- Какой, - говорит, - прогневается! Нетто ты не знаешь его, непоседу? Коли не доложу, пожалуй, еще заругает. Пошел он это, да скоренько и оборотился. Иди, мол, кличет тебя!
Пошел я промеж господ-то, гляжу, Суворов лежит на траве и пот полотенцем утирает. А позади енаралы, и наш атаман стоит во всей броне (Денисов). А подле Суворова енарал со звездой стоял... плечистый, хмурый, да видный такой... Сказывали "сам князь" (или Константин Павлович или Багратион).
Как завидел меня Суворов, привстал, сел и говорит: А-а-а! Вот и казачок мой сыскался. Ну-ка, говори, как ты француза бил?
- Бил я его своими боками, ваше сиятельство, маленько он меня зацепил... да Бог спас... жив, здоров остаюсь.
- Ох, хо, хо... Помилуй Бог, вот напасть! Ну, а к лекарю ты ходил небось?
- Какой там лекарь, ваше сиятельство! Водочкою с солью примочу, да вот-те и все леченье!
Суворов как вскочит... и давай попрыгивать, да похваливать: Вот, господа, то ли не богатырь? Не слабится, не бабится... Вот от того-то мы с ним и француза погромили!.. На койке не валяется, сам поправляется... То ли еще не воин? Помилуй, Господи!.. Вот от того он и француза победил! А что, казачок, чин-то какой на тебе? Не знаю, как и величать?..
- Какой там на мне чин, ваше сиятельство, - простой казак, да и только. Молоденек еще я чины-то получать!
Все господа рассмеялись, да и сам я, признаться, осмелился... тоже рассмеялся: какие там чины, и на казака не похож - весь в крови, в грязи... Да еще и сапог правый где-то затерял... стременем, что ли, стащило... Я и думать про него позабыл. Слава Христу, что еще жив остался... А тут гляжу, - на одну ногу босой... при всех-то господах... Тьфу ты пропасть!.. Оборванец как есть!
Князь показал на меня австриацкому командеру, а господа и пуще давай смеяться. Только Суворов не смеялся - глядит, да головой покачивает: Эх-ма! Пообносились мы с тобой... Совсем нас француз ободрал!.. Ну, да зато великую службу мы царю сослужили, а царь нам с тобою за это пожаловал: по кафтанчику, да по исподничкам, да по паре сапожков, да по шапке, да по кушачку... Вон спроси хоть самого атамана!
Суворов подошел, поклонился нашему-то атаману и говорит: Ваше превосходительство, когда вы царскую милость нам с казачком объявить изволите? Ведь уж верою, правдою служили, крови своей не жалели!
Низенько поклонился наш атаман Суворову. Все, мол, готово, ваше сиятельство, имею честь поздравить! Все сегодня явится и сегодня же по войску объявится.
Я обрадовался, кричу: Покорнейше, мол, благодарю, ваше сиятельство!
Закрутился, опять запрыгал Суворов, подскочил ко мне, по плечу похлопывает, да приговаривает: Ой, хорошо!.. Ой, помилуй Бог, прекрасно! Защеголяем мы с тобою... Царская милость... Шутка сказать! Небось, пора и угощенье справлять... Эй, Прошка!
Денщик как из земли вырос, а Суворов возьми, да и обругай его ни за-што-ни про-што.
- Что ты, пьяная рожа, стоишь да спишь! Нешто не видишь, что казачок наш объявился? Ведь он с французом бился, с коня свалился, да еще сам излечился! Ты пьяница! Ничего-то ты не знаешь! Чай, не слыхал, что вон господин атаман сказать изволил; ведь нас с казачком Государь пожаловал, а ты на такую-то радость да и не подносишь! Иди живей, одному принеси, а другому припаси!
Только денщик-то Суворова не боялся. Куда тебе! Он ему еще, с позволения сказать, нагрубиянил. Вот вы не поверите, а ведь хошь бы и тут ворчать еще на Суворова стал: Чего пьяница!.. Я и сам поднесу... Отчего не поднести хорошему человеку? А вы не лайтесь при всех-то господах.
Потом подошел он ко мне, взял меня под руку и говорит: Пойдем, казачок, пускай он тут себе кочевряжится, а мы, в самом деле выпьем... Дело хорошее.
Суворов стал его ругать, а князь опять рассмеялся, и все господа развеселились... А денщик повел меня в палатку, напоил, накормил, спасибо ему! Сам атаман приходил меня поздравлять и чарку выпил, похвалил... Обещал родителям моим отписать.
Награду в скорости я сполна получил. Суворов из своих рук два червонца пожаловал: Как приедешь, мол, домой, в землю посади... Урожай будет! Одежонку всю, как есть, справили, да еще атаман серого маштака подарил.
Пошел я с радости свою сотню разыскивать... Насилу разыскал... Куда-то, вишь, гоняли в разъезд. Явился, первым долгом, к сотенному командеру, поблагодарствовать. С его легкой руки и счастье получил. Говорил, ведь, он мне: Справишь службу - большое награжденье получишь! Вот, и в самом деле, привел Бог сослужить царю службу.
Так вот как я помню Суворова, закончил почтенный донской ветеран.
Если нескладно рассказал, - простите, а если чего не досказал, не обессудьте старика: память у меня нынче больно плоха стала. А великий он был воин, этот самый Суворов... Теперь уж, чай, и не найдешь ему богатыря под стать. Так-то!
