Она приехала к обеду в своем бежевом плаще и с золотой брошью на лацкане. Я эту брошь узнала бы из тысячи, потому что Вера Сергеевна надевала ее на каждый семейный обед, на каждый праздник, на каждый визит.
Я впустила ее, предложила чай, она села на кухне и сказала, что чай потом, сначала будет разговор.
Полина была дома, суббота. Она сидела в своей комнате и рисовала, дверь была закрыта не до конца, как и всегда.
– Люба, – начала Вера Сергеевна тем же тоном, каким разговаривала с продавщицами в магазине, вежливо, но с нажимом. – Тема мне все рассказал. Я, конечно, не хочу лезть в вашу семью, но...
Она всегда так начинала. «Не хочу лезть, но». Это «но» значило, что она уже влезла, и сейчас будет объяснять мне, как надо жить. Так же, как объясняла перед свадьбой. Когда мы с Артемом подали заявление, она пришла ко мне в однушку, посмотрела на облезлые батареи и сказала:
– Ну, хоть Темка тебя вытащит отсюда.
Не «вы будете счастливы», не «береги его», а «вытащит». Как будто я тонула, а он кинул мне веревку.
– Он тебя в свою квартиру пустил. С ребенком. Крышу дал, – продолжила она, и я видела, как поджимаются ее губы после каждого предложения, как будто она ставит точку не словами, а ртом. – А ты что? Деньги на ветер? Суши какие-то? Вино?
– Я хотела сделать ему приятное, – начала я, но она подняла руку.
– Приятное – это порядок в доме и обед на столе. А ты, извини, устроила ресторан на его деньги.
– На мои деньги, – тихо сказала я.
– На какие твои деньги? Ты на эти деньги кредит оплатить не можешь, а на суши – пожалуйста. Тема мне все рассказал. Ты у него деньги попросила, а на следующий день – пир горой. Это как, по-твоему?
Я молчала. Смотрела на брошь на ее лацкане, золотая, с мелким камешком, она носила ее столько, сколько я ее знала. А Артем прислонился к косяку кухонной двери и скрестил руки. Лицо у него было довольное, потому что мама приехала и сейчас все расставит по местам.
И тогда я почувствовала, как что-то сдвинулось. Не в груди, не в голове, а где-то в позвоночнике, как будто распрямилась пружина, которая сжималась очень давно.
Я встала. Вышла из кухни, прошла в спальню и вернулась с тетрадкой в клетку, с загнутым уголком. Села обратно за стол.
– Вера Сергеевна, – сказала я, и сама удивилась своему голосу. – Вы говорите, крышу дал. Пустил, позволил – хорошо. Давайте посчитаем, что получает ваш сын за эту крышу.
Она замерла и посмотрела на Артема. Он перестал улыбаться.
Я открыла тетрадку. Не на странице с расходами, на другой, которую завела в ту ночь после ультиматума, когда не могла уснуть. На ней был длинный список.
– Каждое утро я встаю раньше всех. Варю кашу, ему – овсянку, Полине – рисовую. Глажу рубашку. Складываю контейнер с обедом, рис, мясо, салат, все отдельно, как он любит. Мою посуду, протираю плиту, вытираю пыль, пылесошу, мою полы. Каждый день, потому что Артем не любит, когда пыльно.
– Люба, это обязанности жены, – начала Вера Сергеевна.
Но я подняла руку, и она замолчала, потому что в моем жесте было что-то от нее самой.
– После работы – магазин, потом готовлю ужин и убираю после него, стираю, развешиваю, собираю, складываю. Раз в неделю – ванная и туалет. Его вещи в шкафу я перекладываю, потому что он бросает их как попало. Его ботинки я чищу, потому что он не замечает грязи на обуви. Его куртку я отношу в химчистку и забираю. Каждый день Полину в школу, из школы, уроки, ужин, ванна, спать. И на работе – полная смена на ногах.
Я посмотрела на Артема.
– Ты сказал – раздельный бюджет. Я согласилась. Но знаешь, сколько стоит то, что я делаю? Я посмотрела расценки, домработница, повар, прачка, няня. По отдельности, на неполный день. Могу показать, у меня все записано.
Вера Сергеевна побледнела. Не потому что испугалась, а потому что поняла, куда я веду.
– Так вот, Вера Сергеевна. Раздельный бюджет – это значит, что каждый платит за то, что получает. Артем дает крышу, да, спасибо. А я давала все остальное. Бесплатно, каждый день. И ни разу, ни разу за все время не услышала «спасибо». Зато услышала «транжира» за один ужин, который хотела приготовить ему как праздник.
Артем отлепился от косяка и сделал шаг на кухню.
– Люба, хватит, – сказал он. – Мама приехала не для того...
– Мама приехала меня стыдить, – перебила я. – За суши. За то, что я посмела потратить деньги на то, чтобы порадовать мужа. А я не буду стыдиться. Потому что я работаю дважды, на работе и дома. И домашняя работа, она тоже стоит денег. Только мне за нее никто не платит.
Тишина была такая, что слышно было, как за стенкой Полина отложила фломастер.
Я закрыла тетрадку. Положила на стол поверх клеенки.
– С завтрашнего дня можно как в гостинице. Только платно. Или я могу просто уйти. С Полиной. Мы справимся, справлялись же до тебя.
Вера Сергеевна смотрела на сына, Артем смотрел на тетрадку, потом на меня. И впервые за все время, что мы жили вместе, я увидела на его лице не раздражение, не снисхождение, не презрение, а растерянность.
Он не знал, что ему на это все сказать. Человек, который всегда знал, сколько стоит хлеб и сколько стоит проезд, не знал, сколько стоит чистая рубашка каждое утро.
Я вышла из кухни. Прошла в Полинину комнату, достала из-под кровати чемодан, с которым переезжала сюда. Полина смотрела на меня молча, фломастер зажат в руке.
– Собирайся, зайка. Поедем к тете Оле.
Полина не спросила «почему». Она аккуратно закрыла альбом, вытерла руки о полотенце и начала складывать вещи. Мне стало больно от того, как привычно она это делала, не в первый раз, не в первый…
Из кухни не доносилось ни звука. Я представила: Вера Сергеевна сидит с поджатыми губами, Артем стоит и молчит. И никто из них не выйдет, потому что для этого нужно было бы сказать «останься», а это слово стоит дороже любых суши.
Я собрала чемодан и большую сумку – вещи, документы, Полинины учебники и альбомы. Кровать, которую купила дочери за алименты, осталась стоять в маленькой комнате.
Я подумала: ничего, заберу потом, пришлю Олиного мужа с машиной. Сейчас главное – выйти.
Полина надела куртку и рюкзак. Я застегнула сапоги, рабочие, со стоптанными каблуками, и открыла дверь.
– Люба, – окликнула меня из кухни Вера Сергеевна.
Тихо, без нажима, совсем не так, как час назад. Я не обернулась.
Дверь за нами закрылась тихо. Полина вложила ладошку в мою руку, и мы вышли на лестничную площадку. Я почувствовала, как что-то отпустило в плечах, в шее, в лопатках. Как будто нес тяжелое и поставил. Даже дыхание изменилось, стало глубже, полнее.
На улице шел мелкий дождь, Полина подставила лицо каплям и чуть улыбнулась. Я тоже. Мы стояли у подъезда с чемоданом и сумкой, без квартиры, без запасного плана, с кредитом и пакетом сменной обуви на дне сумки.
И мне впервые за долгое время не хотелось плакать.
Я вызвала такси и загрузила вещи. Полина села рядом, прижалась к моему плечу. Когда машина тронулась, я посмотрела на окна квартиры Артема – свет горел на кухне. Они все еще сидели там.
***
Листья пожелтели и осыпались, а потом выпал первый снег, мокрый, тяжелый, тот, что тает на ладонях.
Мы жили у Оли первые недели, потом я нашла комнату, маленькую, с одним окном во двор, где росла старая яблоня. Комната была чужая, с чьими-то обоями в цветочек и скрипучим паркетом, но Полина повесила свои рисунки на новую стену, приклеила скотчем, и комната сразу стала нашей.
Я купила на рынке две одинаковые кружки, синие, с белыми точками, и поставила на подоконник. От этого стало немного легче, потому что кружки – это уже быт, а быт – это уже дом.
Олин муж съездил за кроватью и оставшимися вещами через неделю. Артем не вышел из зала, когда он грузил коробки в прихожей. Кровать еле влезла в нашу комнату, встала впритык к стене, и Полина сказала:
– Как в поезде, – и она засмеялась.
Я готовила на двоих. Это оказалось удивительно, готовить только то, что мы любим, не думая о том, одобрит ли кто-то мой выбор. Мы с Полиной ели макароны с сыром и пили чай с вареньем. Никто не спрашивал, сколько стоит кусок сыра, нельзя ли было купить подешевле.
По воскресеньям я пекла оладьи, мы ели их прямо со сковородки, горячие, со сметаной. Полина смеялась, потому что сметана капала на стол, и никто за это не ругал.
Артем позвонил через неделю, потом еще раз, а потом перестал. Я не брала трубку, не из мести, нет. Просто каждый раз, когда видела его имя на экране, вспоминала слово «транжира», белое блюдо с роллами и свечи, которые горели зря.
Вера Сергеевна позвонила однажды, ближе к холодам. Голос был тихий, не похожий на тот, которым она отчитывала продавщиц.
– Темка совсем зарос, – сказала она. – Питается какой-то ерундой. Квартира... Ну, ты понимаешь.
Я молчала.
– Ты не хочешь...
– Нет, Вера Сергеевна, – сказала я. – Не хочу.
Она помолчала. Потом сказала «ну ладно» и положила трубку. Без упреков, без нажима. Может быть, она тоже что-то поняла, про тетрадку, про контейнеры, про утюг каждое утро. А может, просто устала.
Кредит я платила сама. С трудом, с задержками, но сама. Полина ходила в новую школу, уже третью за последнее время. Когда я спросила ее, тяжело ли ей, она посмотрела на меня серьезно, по-взрослому, и ответила:
– Нет, мам. Мне тут нравится. Тут никто не ругается.
Я обняла ее и уткнулась носом в макушку, в волосы, пахнущие детским шампунем. И подумала, вот оно. Вот цена. Съемная комната вместо его квартиры, сменная обувь в пакете, кредит, макароны на ужин.
Но тишина. Спокойная, теплая тишина, в которой никто не спрашивает, сколько стоил сыр.
На развод Артем так и не подал. И я не подала. Мы просто перестали быть, тихо, без документов, без судов. Расстояние между нами росло с каждым днем, с каждым вечером, который я проводила на маленькой кухне с Полиной.
Иногда по вечерам, когда Полина засыпает, я сажусь за стол и открываю тетрадку в клетку, с загнутым уголком. Вписываю расходы – хлеб, молоко, проезд. Только теперь в конце не стоит вопрос «а что скажет Артем?»
Стоит точка.
За окном – все та же яблоня, уже без листьев, покрытая инеем.
А я вот до сих пор думаю, правильно ли я тогда сделала? Ушла с ребенком из теплой квартиры в съемную комнату. Стоило ли ломать то, что было, ради того, чтобы не чувствовать себя должной?