Я купила новые шторы в октябре — сама, без Нины Васильевны, потому что она в сентябре сломала руку и никуда не ездила. Бежевые, плотные, с мелким орнаментом. Повесила, отошла, посмотрела. Хорошие шторы.
Серёжа спросил: а как ты поняла, какие брать?
Я сказала: Нина Васильевна объяснила.
Он ничего не ответил, только кивнул. А я подумала, что объяснила она мне это ещё в феврале, когда мы всё-таки съездили в «Леруа» и она стояла у стеллажей с тканями и говорила: вот это слишком тонкое, просвечивает, вот это грубое, топорное, а вот это — посмотри, как ложится, видишь? И я смотрела, и видела.
Но это было в феврале. А началось всё в апреле, с борща. С двух литров борща и женщины, которая приехала с раскладушкой в клетчатой сумке и совершенно искренне считала, что всё делает правильно.
Я долго думала: что бы изменилось, если бы я тогда разозлилась по-настоящему? Попросила Серёжу выставить её сразу? Он бы выставил — он меня слушает. Она бы уехала. Обиделась бы. Серёжа разрывался бы между нами. Всё стало бы хуже.
Я не разозлилась. Не потому что терпеливая. Просто — увидела. Увидела, как она смотрит на Серёжу в прихожей, как держит кастрюлю двумя руками, как оглядывает мою кухню без злого умысла, а просто — оценивает, потому что иначе не умеет. Она и сама не понимала, что права нет. Она думала — это любовь. Это и была любовь. Просто без границ.
С этим можно работать.
Она позвонила в субботу утром, когда я ещё не успела выпить кофе.
— Лариса Михайловна? — я увидела незнакомый номер и решила, что это из поликлиники. — Слушаю.
— Это Нина Васильевна. Мама Серёжи. Мы едем.
Я посмотрела на часы. Половина десятого. Серёжа ещё спал — он работал в ночь, вернулся в шесть, я специально ходила по квартире тихо, не включала чайник, вытащила кота из коридора, чтобы тот не загремел миской.
— Хорошо, — сказала я. — Когда вас ждать?
— Мы уже в маршрутке. Минут через сорок будем.
Я положила телефон на стол и несколько секунд смотрела в окно. Потом пошла будить Серёжу.
— Серёж.
— М?
— Твоя мама едет. Через сорок минут.
Он открыл глаза. Долго смотрел в потолок. Потом сел на кровати и потёр лицо.
— Она предупреждала?
— Только что позвонила.
Он вздохнул — как-то всем телом, будто воздух выходил не из лёгких, а откуда-то глубже.
— Лар, прости. Я не знал.
Я пошла на кухню. Начала убирать со стола — вчерашняя кружка, тарелка из-под яичницы, кот успел оставить на подоконнике клок шерсти. Серёжа появился через десять минут, уже одетый, с влажными после умывания волосами.
— Помочь?
— Возьми пылесос.
Мы убирались молча. Я вытерла плиту, поставила чайник, достала из холодильника то, что годилось на стол. Серёжа пылесосил, потом вынес мусор, потом встал в дверях кухни и смотрел на меня с таким видом, будто хотел что-то сказать, но не знал — что.
— Всё нормально, — сказала я. — Иди открой форточку в комнате.
Нина Васильевна позвонила в дверь ровно в десять сорок. С ней была женщина примерно её возраста — как выяснилось, соседка, которая «просто помогла донести».
Помогла донести она вот что: большую клетчатую сумку на колёсах, судя по весу — не пустую, кастрюлю в матерчатом чехле, которую держала двумя руками, и пакет с чем-то, из которого торчал укроп.
— Серёженька! — Нина Васильевна обняла сына прямо в прихожей, кастрюля при этом оказалась у меня. — Ты похудел. Ты точно похудел, я же вижу.
— Мам, я не похудел.
— Похудел, похудел. — Она посмотрела на меня поверх его плеча. — Лариса, вы берёте котлеты?
— Берём, — сказала я.
— Вот. А то некоторые только пиццу да роллы.
Соседка поставила сумку у порога, вежливо попрощалась и ушла. Мы остались втроём. Кот вышел из комнаты, обнюхал колёса сумки и сел рядом с ней с таким видом, будто принял решение.
— Проходите, — сказала я. — Я сейчас чай поставлю.
— Не надо чай. — Нина Васильевна сняла пальто, отдала мне, прошла на кухню, огляделась. — Давайте я борщ разогрею. Я привезла, два литра, свежий, вчера варила. Серёже надо нормально поесть.
— Мам, я нормально ем, — сказал Серёжа из-за моей спины.
— Это ты так думаешь.
Она уже открывала чехол с кастрюлей. Я поставила на место пальто и вернулась на кухню. Нина Васильевна нашла конфорку, нашла крышку, нашла ложку — всё сама, без вопросов, как в своём доме.
— Вы у нас надолго? — спросила я.
— Посмотрим. — Она помешала борщ и посмотрела на меня с чем-то вроде доброжелательного любопытства. — Я пока поживу, помогу вам наладить быт. Хозяйство же вести надо кому-то.
Я несколько секунд смотрела на неё. Потом посмотрела на Серёжу. Серёжа смотрел на кота.
— Нина Васильевна, — сказала я, — у нас однокомнатная квартира.
— Я знаю. Мне диванчика хватит. Я неприхотливая.
— У нас нет диванчика.
— Ну, на раскладушке. Я привезла раскладушку, она в сумке, компактная.
Я посмотрела на клетчатую сумку, которая стояла у порога. Кот по-прежнему сидел рядом с ней.
— Серёж, — сказала я.
— Мам, — сказал Серёжа, — мы не обсуждали это.
— Что — это?
— Что ты приедешь и останешься.
— А что тут обсуждать? Я мать, приехала помочь. Вы молодые, не умеете ещё. — Она кивнула в мою сторону. — Лариса, вы щи варите?
— Варю.
— С квашеной капустой?
— По-разному.
— Квашеная — она для желудка лучше. — Нина Васильевна поставила крышку и повернулась ко мне полностью. — Я вас не стесню. Я тихая. Утром встаю в шесть, приберусь пока вы спите, завтрак приготовлю.
— Мы не встаём в шесть, — сказал Серёжа.
— Вот именно. Поэтому я и приеду раньше.
Борщ начинал пахнуть. Хорошо пахнуть — с зажаркой, с чесноком, как бывает, когда варят долго и не торопясь. Я это признаю. Запах был хороший.
Я взяла со стола кружку, налила воды, выпила. Потом сказала:
— Нина Васильевна, давайте так. Мы рады, что вы приехали. Борщ очень кстати. Но жить у нас — это нужно обсудить отдельно, не сегодня, не второпях. Хорошо?
Она смотрела на меня несколько секунд. Потом перевела взгляд на Серёжу.
— Вы с ней согласны?
— Да, — сказал Серёжа.
— Понятно. — Она снова взяла ложку и помешала борщ. — Значит, не рады.
— Мам.
— Нет, всё понятно. Мать приехала, не нужна.
— Ты нужна, — сказал Серёжа, — просто не нужно вот так, без звонка, с раскладушкой.
— Я позвонила.
— За сорок минут.
— А сколько надо? — Она посмотрела на него с искренним недоумением. — Что там готовиться? Я не чужая.
Я поставила кружку и вышла в комнату. Там было тихо. Я открыла окно, постояла у него минуту, слышала, как на кухне продолжается разговор — сначала голос Серёжи, потом голос Нины Васильевны, потом снова Серёжа, тише. Потом тишина. Потом звук ложки о кастрюлю.
Кот пришёл и потёрся о ноги.
— Да, — сказала я ему. — Именно.
За обедом Нина Васильевна разливала борщ сама. Не спросила, хочу ли я, просто поставила тарелку передо мной. Борщ был хорошим — густой, со сметаной, с хлебом, который она тоже достала из пакета с укропом, оказывается, там лежал хлеб.
— Хороший борщ, — сказала я.
— Я знаю, — ответила она без ложной скромности.
Мы ели. Серёжа ел быстро, не поднимал глаза. Нина Васильевна ела медленно, осматривала кухню — полки, окно, магниты на холодильнике.
— Магниты откуда? — спросила она.
— Собираю с поездок.
— Были в Праге?
— Да, два года назад.
— Хороший город. Я там не была. Хотела, да всё не получалось. — Она помолчала. — Серёжа рассказывал, вы на лингвиста учились?
— На переводчика.
— Работаете по специальности?
— Частично.
— Понятно. — Ещё одна пауза. — А готовить вас кто учил?
Я посмотрела на неё.
— Мама, — ответила я.
— Мама хорошо научила?
— Я не жалуюсь.
Нина Васильевна кивнула — как будто поставила галочку в каком-то внутреннем списке.
После обеда Серёжа пошёл помыть посуду. Нина Васильевна осталась за столом, сложила руки, посмотрела в окно. Потом посмотрела на меня.
— Лариса, вы не обижайтесь.
— Я не обижаюсь.
— Я не со зла. Я просто привыкла — если надо, значит, надо. Он у меня один. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Он говорит — всё хорошо, всё нормально. Но матери же не объяснишь. Сердцем чувствую.
Я налила нам обеим чай. Она взяла кружку, подержала в руках.
— Вы ему скажите, — произнесла она тише. — Чтоб звонил чаще. А то раз в неделю — это мало.
— Скажу.
— И чтоб ел. Он правда похудел.
— Он похудел на два килограмма, потому что ходил в спортзал, — сказала я. — Специально.
Нина Васильевна посмотрела на меня. Потом — что-то дрогнуло в её лице, самую малость.
— Ходит в спортзал?
— С февраля.
— Надо же. — Она поставила кружку. — Не сказал.
— Наверное, хотел сюрприз.
Она помолчала.
— Стройный будет, — сказала она наконец.
— Уже.
Серёжа вернулся из кухни, вытирая руки. Посмотрел на нас — на меня, на мать, на чай — и чуть расслабился, я это видела по плечам.
— Ещё чай? — спросил он.
— Садись, — сказала Нина Васильевна. — Я уже слезать с тебя не собираюсь, не бойся. Выпью и поеду.
— Мам, ты не обязана сегодня же—
— Поеду, поеду. — Она махнула рукой. — У Тамары кот не кормлен, я попросила до вечера, а уже вечер почти. — Она посмотрела на меня. — У вас кот, я видела.
— Филя.
— Хороший. Рыжий. Я рыжих люблю. — Пауза. — Вы его кастрировали?
— Нина Васильевна.
— Спрашиваю из интереса. Некастрированные метят. А вы в однокомнатной.
— Кастрировали.
— Правильно. — Она допила чай, поставила кружку. Встала. — Ладно. Сумку я заберу. Раскладушку оставлю, мало ли.
— Мам, — начал Серёжа.
— В кладовку поставьте. Места не займёт. — Она уже шла в прихожей, надевала пальто. — Серёжа, позвони мне в среду. Не в четверг, а в среду, я в четверг к врачу.
— Позвоню.
— И поешь там нормально. Борщ в холодильник поставьте, он ещё дня три простоит.
— Поставим.
Я помогла ей застегнуть пуговицу верхнюю, которая никак не хотела — она повернулась ко мне, позволила, не отдёрнулась.
— Спасибо за борщ, — сказала я.
Она посмотрела на меня. Прямо, без обиняков — как она вообще смотрела.
— Вы нормальная, — произнесла она. — Я проверила.
— Я знаю, — сказала я.
Что-то мелькнуло в её глазах — не смех, но близко к нему.
— Ишь ты, — сказала она.
Серёжа вышел проводить её до лифта. Я осталась в прихожей. Слышала их голоса за дверью — ровные, без напряжения. Слышала, как лифт пришёл, двери открылись, закрылись. Потом тишина.
Серёжа вернулся. Прислонился к дверному косяку, посмотрел на меня.
— Лар.
— Всё нормально, — сказала я.
— Ты злишься?
— Нет.
— Правда?
Я подумала.
— Немного. Но не на тебя и не на неё. Просто на ситуацию в целом. — Я прошла мимо него на кухню. — Налить тебе борщ? Там ещё осталось.
Он помолчал.
— Налей, — сказал он.
Я поставила кастрюлю на плиту. Он сел за стол, подпёр подбородок рукой, смотрел, как я помешиваю.
— Она тебе понравилась? — спросил он.
— Она сложная.
— Это не ответ.
— Она настоящая, — сказала я. — Это важнее.
Серёжа молчал. Потом:
— Она сказала тебе что-то?
— Что я нормальная.
— И?
— И что она проверила.
Он засмеялся — тихо, устало, но по-настоящему.
— Это у неё высшая оценка.
— Я догадалась.
Борщ закипел. Я убавила огонь, накрыла крышкой, дала постоять минуту. Потом разлила по тарелкам.
Мы ели без разговоров. За окном темнело — апрель, но темнеет ещё рано. Кот пришёл и лёг у Серёжиных ног.
Где-то в прихожей, в углу, стояла раскладушка.
Я решила, что завтра переставлю её в кладовку. Не сегодня. Сегодня пусть стоит.
Серёжа вытер хлебом тарелку — последний раз, как делают, когда борщ хорош.
— Вкусный, — сказал он.
— Да, — согласилась я.
Мы помыли посуду вместе. Он мыл, я вытирала. Потом он обнял меня сзади, вот так, прямо над раковиной, и уткнулся лбом мне в плечо.
— Она больше не приедет вот так, — сказал он. — Я поговорю.
— Не говори пока, — сказала я.
— Почему?
— Пусть пройдёт немного. Она сегодня и так всё поняла.
Он помолчал.
— Ты думаешь?
— Я уверена.
Он не ответил, но не отпустил. Мы стояли так — недолго, минуту или две. Потом он ушёл в комнату включать телевизор, а я ещё постояла у окна.
В среду он позвонил матери. Я слышала — долго говорили, я не прислушивалась. Потом он пришёл на кухню, где я читала, и сел напротив.
— Она говорит, может, в следующий раз приедет на выходные. Если мы не против.
— Пусть приезжает.
— Предупредит заранее.
— Хорошо.
— Борщ привезёт.
Я подняла глаза.
— Борщ пусть привозит, — сказала я.
Он кивнул. Встал, взял яблоко из вазы, откусил.
— Ты знаешь, — сказал он, — она тебя, кажется, зауважала.
— Я знаю.
— Откуда?
Я подумала, как объяснить. Что есть женщины, которые уважают тех, кто не прогибается — не грубо, не в лоб, а вот так, спокойно, с бокалом воды в руке. Что Нина Васильевна приехала проверить — хотя сама, может, не назвала бы это так. Что она всё увидела и сделала выводы. Что раскладушка в кладовке — это не поражение и не победа, это что-то вроде договора.
— Просто знаю, — сказала я.
Серёжа доел яблоко, выбросил огрызок.
— Ладно, — сказал он. — Пойду позвоню ей ещё раз, скажу про спортзал. А то она теперь будет переживать, что не знала.
— Иди.
Он ушёл. Кот запрыгнул ко мне на колени, помялся, лёг.
В кладовке стояла раскладушка.
Через три недели Нина Васильевна приехала снова — в пятницу вечером, предупредила в среду, без сумки на колёсах. С борщом. Ещё с пирогом.
Я открыла ей дверь. Она вошла, сняла пальто — сама, не отдавая мне, — прошла на кухню, поставила пакет.
— Пирог с капустой, — сказала она. — Только что достала.
— Спасибо.
— Борщ уже холодный, вчерашний. Разогреете сами.
— Разогреем.
Она оглядела кухню. Посмотрела на форточку, на кота, который тёрся об её ногу с явным интересом к пирогу.
— Принял меня, — сказала она про кота.
— Он всех принимает, кто с едой.
Что-то дрогнуло в её лице — почти улыбка.
— Умный.
— Очень, — согласилась я.
Мы пили чай до полуночи.
Она рассказывала про Серёжу маленького, про то, как он в четыре года решил, что умеет читать, и делал вид, что читает книжки, просто глядя в них. Серёжа краснел. Я смеялась.
В какой-то момент Нина Васильевна посмотрела на меня поверх кружки и сказала:
— Вы хорошая хозяйка, Лариса. Чисто у вас.
— Спасибо.
— Только шторы надо бы поменять. Эти уже выцвели.
— Нина Васильевна.
— Что? Говорю же — выцвели. Я видела в «Леруа» хорошие, недорого. Хотите, съездим?
Серёжа смотрел на меня. Я смотрела на Нину Васильевну.
— Съездим, — сказала я.
Она кивнула. Довольно. Взяла кусок пирога.
— Вот и хорошо, — сказала она. — Вот и договорились.
Серёжа потом, ночью, когда Нина Васильевна уехала и мы лежали уже в темноте, сказал:
— Ты поняла, что она тебя в союзницы берёт?
— Я заметила.
— И тебя это не пугает?
Я подумала.
— Нет. Меня пугало бы, если бы она не брала.
Он помолчал.
— Объясни.
— Если человек тебя в союзницы не берёт, значит, он тебя не считает. Держит за мебель. А она — берёт. Значит, видит.
Серёжа долго молчал. Потом:
— Ты странная иногда.
— Ты же знал, на ком женишься.
Он засмеялся — в темноте, тихо, — и больше мы ничего не говорили.
После того вечера с пирогом Нина Васильевна позвонила мне в четверг. Не Серёже — мне. Я увидела её номер, удивилась, но ответила.
— Лариса, у вас есть форма для кекса?
— Форма? Есть, маленькая.
— Прямоугольная?
— Круглая.
— Ну и ладно. Я пришлю рецепт, попробуйте. Серёжа любит с изюмом, но изюм можно не класть, если не любите.
— Я люблю изюм.
— О, хорошо. Значит, с изюмом. — Пауза. — Вы когда-нибудь пекли кекс?
— Пекла. Правда, давно.
— Ничего страшного. Там несложно. Сейчас пришлю.
Она прислала рецепт в WhatsApp — большой, подробный, написанный без знаков препинания, но очень точный. Я перечитала два раза. Потом написала: «Поняла, спасибо».
Она ответила: «Удачи».
Кекс я испекла в воскресенье. Серёжа ел и молчал — но молчал хорошо, с таким лицом, которое бывает, когда не хочется отвлекаться.
— Мамин рецепт? — спросил он наконец.
— Её.
— Она тебе позвонила?
— Да. По поводу кекса.
Он покачал головой — но улыбнулся.
— Это она так делает, — сказал он. — Если хочет сблизиться — находит какой-нибудь повод, чтоб не напрямую. Кекс — это у неё серьёзно.
— Я поняла.
— И?
— И я рада, — сказала я. — Кекс правда хороший.
Через неделю она позвонила снова. Спросила, получилось ли. Я сказала — получилось. Она сказала — в следующий раз попробуйте добавить чайную ложку коньяку, вкус другой становится. Я сказала — попробую.
Так и начался этот странный, ни на что не похожий разговор, который длился — звонками, рецептами, советами, историями про Серёжу маленького. Не дружба и не война. Что-то третье, для чего у меня не сразу нашлось слово.
Потом нашла. Это называется — уважение. Взаимное, заработанное, без скидок.
В «Леруа» мы поехали во вторник. Нина Васильевна заехала за мной на маршрутке — Серёжа работал, мы шли вдвоём. Она шла быстро, несмотря на возраст, и говорила непрерывно: про шторы, про соседку Тамару, про цены, которые выросли, про сестру в Перми, которая поменяла мебель и теперь жалеет.
Я слушала и иногда отвечала.
У стеллажей с тканями она остановилась, осмотрелась по-хозяйски и сказала:
— Вот. Смотри.
И начала объяснять — не так, как объясняют снисходительно, а так, как объясняют человеку, которому доверяют. Про плотность. Про то, как ткань ведёт себя на свету. Про то, что слишком тёмные шторы давят, а слишком светлые не держат тепло — не в буквальном смысле, а в таком, ощущения которого не передашь, только понять можно.
— Вот это, — сказала она и взяла с полки рулон бежево-золотистой ткани.
Я посмотрела. Хорошая ткань.
— Беру, — сказала я.
— Два окна у вас?
— Два.
— Значит, четыре метра минимум. Лучше пять, чтоб была волна.
Мы стояли у кассы, когда она вдруг спросила — без подготовки, как она всегда:
— Лариса, вы детей планируете?
Я посмотрела прямо на неё.
— Пока нет.
— Понятно. — Она переложила рулон в другую руку. — Я не давлю, вы не думайте. Просто интересно.
— Знаю, что не давите.
— Серёжа хочет. Он не говорит, но я вижу. Он всегда любил маленьких — с детства ещё, у нас соседи были, четверо детей, он туда постоянно бегал.
— Он говорил мне.
— А, говорил?
— Да. Мы разговариваем, Нина Васильевна.
Она глянула на меня — чуть исподлобья, как будто проверяла: обиделась ли я? Не обиделась.
— Я рада, — сказала она наконец.
Мы дошли до кассы. Я расплатилась. Она попыталась дать деньги, я не взяла. Она не настаивала — один раз, и всё.
На улице было холодно, февраль. Мы шли к остановке, я несла пакет, она шла рядом.
— Чай умеете заваривать? — спросила она.
— Умею.
— Как?
— Завариваю — и жду.
Она помолчала.
— А в чайнике или в заварнике?
— В заварнике.
— Хорошо, — сказала она. — Некоторые прямо в кружке заваривают. Я такое не понимаю.
— Я тоже.
Она покосилась на меня. Опять что-то мелькнуло в глазах.
— Откуда вы? — спросила она.
— Из Нижнего.
— И как же в Екатеринбург попали?
— Сначала учёба. Потом работа. Потом Серёжа.
— Серёжа — это в последнюю очередь?
— Серёжа — это так и получилось, — сказала я. — Жизнь не выстраивается по порядку.
Она шла молча минут пять. Потом:
— Мать у вас есть?
— Есть. В Нижнем.
— Скучаете?
— Да.
— Звоните хоть?
— Раз в два-три дня.
— Это правильно. — Короткая пауза. — Мать — это не то, что можно потом. Потом — оно всегда потом оказывается, когда уже поздно.
Она сказала это без нажима, но я поняла: не поучала. Говорила себе тоже — и про себя, и про Серёжу, который звонит раз в неделю, а она хочет чаще.
— Расскажите мне про Нижний, — сказала она вдруг.
— Что про него рассказать?
— Ну что там. Как жили. Красиво?
Я подумала.
— Есть ока, — сказала я. — Широкая. Осенью — особенно красиво, когда туман над водой. Я в детстве думала, что за туманом — другой мир.
— Хорошо думали, — сказала Нина Васильевна.
Мы сели в маршрутку. Ехали молча, каждая смотрела в своё окно. Потом она сказала:
— Привезите Серёжу в Нижний как-нибудь. Пусть увидит, откуда вы.
— Привезём летом, наверное.
— Летом хорошо. Ока летом — это другое дело.
На остановке мы простились. Она поехала дальше, я пошла домой. Несла шторы, думала ни о чём конкретном.
Дома повесила на спинку стула — пусть ткань проветрится. Поставила чайник. Кот пришёл обнюхать пакет.
Позвонила мама.
— Ну как? — спросила она.
— Хорошо. Были в магазине с его мамой.
— С будущей свекровью? — В маминым голосе было что-то такое — осторожное, чуть напряжённое.
— Она нормальная, мам.
— Ну-ну, — сказала мама. — Сначала все нормальные.
— Она настоящая, — сказала я. — Это не одно и то же.
Мама помолчала.
— Шторы купила хорошие?
— Бежевые. Плотные.
— Покажешь фото?
— Когда повешу — покажу.
Мы поговорили ещё немного — про маму, про её сад, который она собирается перекопать по весне, про соседа, который снова завёл собаку. Потом попрощались.
Я сидела с кружкой чая у окна. Со старыми шторами — они и правда выцвели, Нина Васильевна была права. Серый такой оттенок, который бывает, когда синее линяет. Я не замечала, потому что привыкла.
Так бывает с вещами, которые меняются медленно.
Шторы я повесила в среду. Серёжа пришёл с работы, разулся в прихожей, прошёл в комнату, остановился.
— Ты поменяла шторы.
— Поменяла.
Он смотрел на них.
— Хорошие, — сказал он.
— Мать твоя выбрала.
— Вместе выбрали, — поправила я.
— Хм. — Он сел на диван, стянул носки. — Вы там подружились, что ли?
— Мы договорились, — сказала я.
— О чём?
— О разных вещах.
Он посмотрел на меня.
— Ты мне расскажешь когда-нибудь?
— Когда-нибудь расскажу.
Серёжа лёг на диван, закинул руки за голову, смотрел в потолок. Кот немедленно запрыгнул ему на грудь.
— Лар.
— М?
— Спасибо тебе.
— За шторы?
— Не за шторы.
Я поставила кружку.
— Я знаю, — сказала я.
И это была правда. Я знала. Не всегда сразу, не всегда легко — но когда человек рядом и он твой, учишься понимать и без слов.
Нина Васильевна позвонила мне на следующее утро. Рано, в половине девятого.
— Не разбудила?
— Нет, я уже встала.
— Вот и хорошо. Я хотела спросить — вы варенье варите?
— Летом иногда.
— Из чего?
— Из смородины. Из вишни, если достану.
— Вишнёвое — хорошее. Я в этом году много сварила, могу баночку передать. У меня стоит, мы с соседкой всё равно не съедим.
— Привезите, когда в следующий раз приедете.
— Хорошо. Приеду в начале ноября, если не против.
— Не против, — сказала я.
Она помолчала секунду. Потом:
— Серёжа доволен?
— Серёжа счастливый, — сказала я. — Вы вчера про детство много рассказывали. Он потом долго сидел, думал о чём-то.
— Думал?
— С таким лицом, знаете. Как будто что-то вспоминал и рад был, что вспомнил.
Нина Васильевна помолчала ещё немного.
— Ладно, — сказала она. — Не буду мешать. Варенье привезу.
— Буду ждать.
Мы попрощались. Я положила телефон и посмотрела в окно.
На улице шёл снег — первый, не настоящий ещё, такой мелкий и нерешительный, который к обеду растает. Но пока шёл. Ложился на подоконник, на карниз, на кошачью миску, которую я забыла занести с балкона.
Филя пришёл и сел рядом. Смотрел на снег с тем же выражением, с каким сидел у клетчатой сумки в апреле. Принял решение — и молчал о нём.
Это тоже наука. И этому тоже учат — иногда матери, иногда жизнь, иногда борщ в субботу утром, когда ты ещё не выпила кофе, и звонит незнакомый номер, и всё идёт не так, как ты ожидала.
И оказывается — нормально.
Даже хорошо.