Об искусстве читать скучно. Чай не футбол. И книгу эту я неделю или две откладывал. (Важное уточнение: не книгу, а файл с текстом, любезно предоставленный автором, почему это важно, объясню потом.) А вчера начал читать – и не мог остановиться... Жестоко не выспался. Или то аберрация такая? Вот, прочтите коротенький отрывочек... Интересно, что вы скажете.
* * *
...Венецианов открыл в искусстве новую тему – крестьянство, хоть сам при этом был совершенным горожанином, отчего и крестьяне у него все сплошь задумчивые мечтатели. Венецианов носил европейские ботинки, европейскую шляпу, ел с европейской тарелки европейскими ножом и вилкой, ездил в европейском экипаже – у него не было в кармане ни одного предмета, ни туеска, ни даже табакерки или шкатулочки, рожденной собственно русским духом. И на крестьян своих он смотрел, как в подзорную трубу, позаимствованную у художников итальянского Возрождения.
Оставаясь в душе романтиком, Венецианов заводит у себя в деревне художественную школу для крестьянских детей и из них тоже делает мечтателей.
Через его школу прошло более семидесяти учеников, из которых главным стал Григорий Васильевич Сорока (1823–1864). На автопортрете (1840-е) Сорока изобразил себя в том же шейном платке, что носили герои Тропинина, но в его глазах уже и близко нет их безмятежности, и не кроткая улыбка играет на его губах, а затаенная печаль и мысль, чуждая чуть поверхностному искусству романтизма.
«Вид на плотину», «Вид на озеро в имении Островки», «Вид на озеро Молдино» (1840-е) – архитектура усадеб тоже толкает Григория Сороку к классицизму. Однако в отличие от Венецианова, носившего европейский костюм, жившего в европейском доме, читавшего европейские книги и даже карандаши точившего европейским ножичком, классицизм Сороки питают русские корни: в культурном багаже этого крестьянского сына и народные игрушки, и росписи прялок, наличники, деревенская икона, и, может быть, даже лаковая миниатюра.
В конце восемнадцатого века в подмосковном селе Федоскино открылась фабрика по производству шкатулок и табакерок для нюхательного табака. Их украшали картинками из народной жизни, порой на крышках изображали вольные копии произведений известных художников.
Живопись Сороки – это и есть «вольная копия» классицизма, и поэтому, в отличие от Венецианова, она мягче. Его живопись не так «законна и логична», она как бы стилизована некоторой шкатулочностью, природным изяществом свободного художника. Если у Венецианова были стилизованные крестьяне, то Сорока пишет уже сам стилизованный классицизм.
Абсолютный его шедевр – «Рыбаки» (1840-е). Нежное предзакатное небо целует нежную землю, нежность воды, чуть просветленная белыми рубашками двух юношей... Мечтательно скользит по воде лодка, головка стоящего в ней рыбака мудро вплетается в линию дальнего берега, и вся картина дышит такой чистотой и возвышенностью, что рождается мир, в котором трудно удержать счастливую улыбку.
От Сороки осталось меньше двадцати картин. Почти все они были написаны им в ранний период творчества – с 1842 по 1847 год, во время учебы у Венецианова. Алексей Гаврилович просил хозяина Сороки дать молодому художнику вольную, чтобы тот мог поехать учиться в Петербург, в Академию художеств – но барин отказал. (Сороке бы в ножки кинуться, просить выучиться на кондитера, как Тропинин!) Скорее всего, со временем Венецианов и уговорил бы хозяина отправить Сороку учиться в Петербург. И, может быть, Григорий Васильевич Сорока тоже окончил бы Академию художеств, стал писать заказные портреты, композиции на античные темы, растворившись среди многих талантливых живописцев той эпохи. Может, он просто-напросто стал бы по-человечески счастлив... Но однажды лошадь Венецианова понесла, Алексей Гаврилович выпал из саней, запутался в вожжах и разбился насмерть.
В двадцать четыре года Сорока потерял своего покровителя, и его собственная жизнь тоже полетела под откос. Крестьянской работы он не знал, его художество мало кого интересовало – он написал несколько портретов окрестных помещиков, портрет барина, начал было писать иконы... Заказов не было и, чтоб мужик не сидел без дела, барин назначил его садовником. Художество считалось в России таким же ремеслом, не лучше и не хуже прочих, но Григорий Сорока видел в этом унижение своего таланта и очень страдал. Лишившись учителя, разбудившего в нем личность, Сорока стал чужим в родной среде. Есть даже романтическая легенда о любви художника к дочери своего хозяина (Г. Сорока, «Портрет Лидии Милюковой»), любви, которая и не могла закончиться ничем приличным, – счастливо такие истории кончаются лишь в плохих романтических книжках. А в жизни барин попросту женил Сороку на крестьянской девушке, и делу конец.
Однако вернуться к обычной жизни Сорока уже не мог и от одиночества стал крепко пить. После отмены крепостного права получив, наконец, вольную, Сорока принялся писать жалобы на своего помещика, который что-то там недодал своим крестьянам, выделив им плохую землю. Всей душой провинциального романтика Сорока жаждал борьбы, жаждал подвига, но был обвинен всего лишь в «распространении ложных слухов», в разжигании в народе недовольства. Его арестовали и, судя по всему, по старой памяти выпороли на конюшне. Это унижение оказалось последней каплей: отпущенный из-под ареста художник «затосковал», запил, долго ходил по деревне в каком-то бреду, как сумасшедший... А утром его нашли в курной избе повесившимся.
Было Сороке ровно сорок.
* * *
Друзья, это был отрывок из книги художника Константина Сутягина "Мифология московской живописи", которую я сейчас с большим удовольствием читаю. Не реклама! Книга, по неизвестным ни мне, ни, подозреваю, её автору причинам продаётся на этих озонах по какой-то глупой цене – вероятно, в расчёте на то, что её там будут покупать Дерипаски с этими... Напомните, как фамилия.
Просто хотелось поделиться.
"Мифология" в названии книги не в значении "неправда", а в значении "собирающее воедино, цементирующее смыслы повествование" – мы тут пару раз писали о научном смысле понятия "миф", но успеха эти публикации всякий раз не находили, так что уточняю. Был бы я редактором, отговорил бы Константина от слишком умного слова "мифология".
Да, и спекулируя случаем, напоминаю, что на "Озоне" всё ещё продолжается акция неслыханной щедрости – скидка на январский и февральский номера "Лучика".
Журнал по цене бутылки не самой плохой водки – это безобразие, конечно. Водка – это опиум для народа (прим.: опиум – обезболивающее средство начала–середины XIХ века), а что журнал? Подставка под сковородку, фактически... Всё понимаю. Ушёл, заслуженно зеленея от тоски.