Я собрала сумку в пятницу вечером — аккуратно, не торопясь. Положила тёплые носки, таблетки от давления, которые мама всегда забывает купить сама, баночку мёда с нашей дачи и халат в клетку, который она просила привезти ещё с августа. Антон стоял в дверях кухни и смотрел, как я застёгиваю молнию.
— Надолго? — спросил он.
— Как получится. Может, до вторника.
Он кивнул. Не спросил, нужно ли довезти до вокзала. Не спросил, как мама себя чувствует. Просто кивнул и пошёл к холодильнику.
Я взяла сумку и уехала.
До мамы я не доехала.
Уже в маршрутке пришло сообщение — от Лены Сорокиной, с которой мы когда-то вместе работали в библиотеке, а потом просто изредка виделись на рынке и перебрасывались парой слов. Лена писала коротко, как всегда: «Наташ, я не лезу не в своё дело. Но я видела Антона в среду в кафе на Маяковского. Он был не один. Они сидели так, как не сидят с коллегами. Ты сама решай, что делать с этим».
Я перечитала сообщение дважды. Потом убрала телефон в карман и смотрела в окно ещё три остановки — на мокрый асфальт, на витрину аптеки, на женщину с коляской, которая никак не могла заехать на бордюр.
На четвёртой остановке я вышла.
Постояла на тротуаре минут пять. Потом развернулась и пошла к метро.
Маме я написала, что приеду в воскресенье. Придумала что-то про плохое самочувствие — голова, мол, разболелась. Мама ответила: «Ложись, попей чай с малиной». Я ответила: «Уже легла».
Ночевать я поехала к подруге Оле. Оля живёт в двух остановках от нас, у неё однушка и старый диван с продавленным боком, но она не задаёт лишних вопросов. Открыла дверь, посмотрела на меня, сказала: «Ужинала?» — и пошла на кухню греть суп.
Я сидела за её столом и держала кружку обеими руками.
— Что-то случилось? — спросила она наконец, когда я уже заканчивала есть.
— Не знаю ещё, — ответила я честно.
Оля не стала расспрашивать. Постелила мне на диване и легла сама. Я лежала в темноте и слушала, как за стеной кто-то переставляет мебель — видимо, соседи. Думала про Антона. Вспоминала, каким он был в последние месяцы — рассеянным, каким-то отдельным, как будто часть его уже жила где-то в другом месте.
Сообщения на телефоне у него я не читала никогда. Не потому что доверяла безоговорочно — просто считала, что это унизительно. Для меня унизительно — рыться.
Теперь думала: может, зря.
Суббота прошла у Оли. Я помогла ей разобрать антресоль — там накопилось столько всего, что мы провозились до обеда. Старые журналы, зимние сапоги с оторванной подошвой, коробка из-под торта с какими-то квитанциями девяностых годов. Работа руками успокаивала. Я вытирала пыль со стопок книг и думала о том, что хочу посмотреть Антону в глаза.
Просто посмотреть. И понять.
В воскресенье утром я позвонила маме и сказала, что не приеду — получше стало, но голова ещё тяжёлая. Мама расстроилась, но не сильно — у неё были свои дела, соседка обещала зайти поиграть в карты.
В двенадцать я попрощалась с Олей.
— Ты куда? — спросила она.
— Домой.
— Точно?
— Точно.
Она смотрела на меня секунду, потом сказала: «Позвони, если что». Я кивнула.
Домой я доехала к половине первого. Дверь открыла своим ключом — тихо, как умею, когда не хочу сразу объявлять о себе. Привычка ещё с тех пор, когда Антон работал в ночные смены и я старалась его не будить.
В прихожей стояли чужие сапоги.
Женские. Тёмно-бордовые, на каблуке, с золотой пряжкой сбоку. Размер примерно тридцать седьмой. Не мои.
Я поставила сумку на пол. Сняла пальто. Повесила его на вешалку — на своё место, между Антоновой курткой и зонтом. Переобулась в тапочки.
Из кухни доносились голоса. Антон что-то говорил — негромко, я не разбирала слов. Потом засмеялся. Незнакомый женский голос ответил что-то, и тоже засмеялся.
Я прошла по коридору.
Остановилась в дверях кухни.
Антон стоял у плиты — в моём фартуке, в том самом, в белую полоску, который я привезла из Питера три года назад. Он жарил яичницу. Рядом за столом сидела женщина лет тридцати пяти — светловолосая, с аккуратным маникюром, в джемпере цвета морской волны. Перед ней стояла чашка кофе и блюдечко с печеньем — моим печеньем, которое я покупаю в «Пятёрочке» и держу в жестяной банке на второй полке.
Она первая меня увидела.
Лицо у неё изменилось мгновенно — сначала растерянность, потом что-то похожее на испуг.
— Антон, — сказала она.
Он обернулся.
Мы смотрели друг на друга секунды три. Может, четыре.
Яичница на сковороде начала подгорать.
— Наташ, — сказал он наконец. Голос у него был странный — как у человека, которого застали за чем-то, для чего он давно искал объяснение, но так и не нашёл. — Ты же к маме уехала.
— Я вернулась, — ответила я.
Больше я ничего не сказала. Прошла к холодильнику, достала бутылку воды, налила себе стакан. Выпила, стоя у окна. За окном было серое воскресное небо и голые ветки тополя, которые раньше мне всегда казались унылыми, а сейчас почему-то выглядели просто ветками — и всё.
Женщина поднялась со стула.
— Наверное, мне лучше... — начала она.
— Да, — сказала я. Не грубо. Просто согласилась.
Она вышла из кухни. Слышно было, как она идёт по коридору, как берёт вещи, как открывается входная дверь. Щелчок замка.
Антон так и стоял у плиты. Яичницу он снял с огня, но к тарелке не притронулся.
— Наташа, — начал он.
— Не сейчас, — сказала я.
— Но...
— Не сейчас, Антон.
Я взяла со стола своё печенье — жестяную банку — и поставила её обратно на вторую полку. Поправила так, чтобы стояла ровно. Потом взяла сумку, которую оставила в коридоре, и прошла в спальню.
Закрыла дверь.
Разобрала вещи — аккуратно, так же, как собирала. Тёплые носки — в ящик. Таблетки для мамы — на полку, отвезу в следующий раз. Мёд — на подоконник. Халат — повесила в шкаф.
Потом села на кровать и просто сидела.
Думала о том, что прошло двадцать два года. Что мы с Антоном вместе с тех пор, когда он был совсем другим человеком — молодым, шумным, умевшим смеяться над собственными неудачами. Думала о том, когда именно он стал таким тихим и отдельным. Может, когда закрылось его первое дело. Может, раньше.
Думала о тёмно-бордовых сапогах в прихожей.
Думала о том, что я ни разу не заплакала за эти двое суток. Ни в маршрутке, ни у Оли, ни сейчас.
Не знаю, хорошо это или плохо.
В дверь постучали — негромко, нерешительно.
— Наташа.
Я не ответила.
— Я понимаю, что ты сейчас не хочешь разговаривать. Но я хочу, чтобы ты знала... это ничего не значит. Я имею в виду — это не то, что ты думаешь.
Я смотрела в стену напротив. На той стене висела фотография в деревянной рамке — мы с Антоном на Байкале, лет восемь назад. Я смеюсь, он смотрит куда-то в сторону. Я всегда думала, что он смотрит на воду. Сейчас думала о другом.
— Антон, — сказала я наконец. Голос у меня был спокойный. Ровный. Даже сама удивилась. — Иди. Мне нужно побыть одной.
За дверью помолчали.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо.
Шаги по коридору. Скрип дивана в гостиной.
Я встала, подошла к окну. Тополь за стеклом стоял всё такой же голый. По улице шла женщина с маленькой собакой — собака тянула поводок к луже, женщина её отговаривала. Обычная воскресная улица.
Я достала телефон и написала Лене Сорокиной: «Спасибо, что сказала».
Она ответила быстро: «Ты держишься?»
Я подумала. Написала: «Пока да».
Лена прислала смайлик с сердечком и больше ничего. Я была ей за это благодарна.
Потом я написала маме: «Мам, я в порядке. Приеду на следующих выходных. Привезу мёд и халат».
Мама ответила: «Хорошо, солнышко. Жду».
Я убрала телефон.
За стеной в гостиной было тихо. Антон не включал телевизор, не ходил — просто сидел, наверное. Или лежал. Я не знала, что он думает, и не была уверена, что хочу знать прямо сейчас.
У меня была целая жизнь впереди — разговоры, выяснения, решения. Слова, которые нужно будет произносить вслух, и слова, которые нужно будет выслушивать. Всё это будет. Куда оно денется.
Но сейчас я стояла у окна и смотрела на тополь.
И думала о том, что в пятницу вечером, когда укладывала в сумку мамин халат, я ещё ничего не знала. А Антон стоял в дверях и кивал — и уже знал всё.
Интересно, о чём он тогда думал.
Интересно, каково это — стоять вот так и кивать.
Я отошла от окна. Взяла с полки книгу — ту, что читала уже недели три, всё никак не могла дочитать. Легла на кровать поверх покрывала. Нашла нужную страницу.
Строчки сначала не складывались в слова — просто буквы, просто бумага. Потом что-то щёлкнуло, и я начала читать по-настоящему.
Так прошёл час.
Когда я вышла наконец из спальни, в квартире было темно — я не заметила, как стемнело. В гостиной горел торшер. Антон сидел в кресле — прямо, неестественно прямо, как сидят, когда не знают, куда деть руки. Руки у него лежали на коленях.
Я прошла на кухню. Поставила чайник. Достала из шкафа две кружки.
— Чай будешь? — спросила я.
Долгая пауза.
— Буду, — сказал он наконец.
Я насыпала заварку. Дождалась, пока закипит вода. Налила.
Антон вошёл в кухню и сел на своё место — то самое, у окна. Взял кружку. Не сказал ничего.
Я тоже молчала.
Мы пили чай. За окном совсем стемнело, и в стекле отражалась кухня — стол, две кружки, мы оба. Как будто там, за стеклом, жили ещё двое людей, совсем похожие на нас, только в зеркальном мире, где всё наоборот.
Антон поставил кружку.
— Наташа, — начал он.
— Молчи, — сказала я.
Он замолчал.
Я смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Обычная женщина. Немолодая уже. С чашкой чая в руках.
Думала о том, что завтра понедельник. Что нужно будет вставать, ехать на работу, делать всё то же самое, что я делала вчера и позавчера. И что в какой-то момент — не сегодня, может, не завтра — мне придётся решить, что дальше.
Но пока что я просто сидела и держала кружку.
Чай был горячий. Это я умею — заваривать хороший чай.
Хоть что-то.
— Она кто? — спросила я наконец. Тихо, без выражения. Просто чтобы знать.
Антон помолчал.
— Работаем вместе, — сказал он. — Полгода уже.
Полгода.
Я считала в голове. Полгода назад был апрель. В апреле мы ездили на дачу — первый раз после зимы, открывали сезон. Антон чинил забор, я сажала лук. Вечером жарили сосиски на мангале. Всё было как обычно.
Или нет?
Я не помнила. Не могла вспомнить, был ли он тогда уже другим.
— Ладно, — сказала я.
— Наташа...
— Ладно, Антон. Не сегодня.
Он кивнул. Снова взял кружку, хотя чай в ней, наверное, уже остыл.
Я встала, поставила свою кружку в раковину. Сполоснула. Поставила сушиться.
— Я лягу, — сказала я. — Завтра рано вставать.
— Да.
В дверях я остановилась.
— Антон.
Он поднял голову.
— Фартук сними. Это мой фартук.
Он посмотрел вниз — на белые полосы, на завязки. Как будто только сейчас заметил, что он на нём.
— Прости, — сказал он.
— Сними просто.
Он развязал завязки и снял. Положил на стол.
Я ушла в спальню.
Легла. Закрыла глаза.
Слышно было, как Антон ходит по кухне — ставит кружку, выключает свет. Потом тихие шаги по коридору. Остановился у двери спальни. Постоял секунду.
Прошёл в гостиную.
Диван скрипнул.
За окном шумела улица — машины, далёкие голоса, обычный вечерний город. Я лежала и слушала этот шум, и думала о том, что жизнь очень странно устроена. Можно прожить с человеком двадцать два года, знать, как он пьёт чай, и как держит вилку, и что он говорит во сне, — и всё равно однажды прийти домой и увидеть чужие сапоги в прихожей.
Тёмно-бордовые. На каблуке. С золотой пряжкой.
Я запомнила их хорошо.
Не знаю зачем.
Может, просто потому что такие вещи запоминаются.
Я закрыла глаза плотнее.
Подумала: утром позвоню Оле. Расскажу. Оля не будет говорить лишнего — она умеет слушать, не перебивая, не советуя раньше времени.
Подумала о маме — о том, что надо всё-таки привезти ей таблетки. И мёд. И халат в клетку, который она ждёт с августа.
Подумала, что завтра с утра нужно купить хлеб — дома кончился.
Потом перестала думать.
И заснула.
Впервые за двое суток — по-настоящему.
---
Утром я встала в семь. Антон ещё спал — дверь в гостиную была приоткрыта, слышалось ровное дыхание. Я прошла на кухню, стараясь не шуметь, поставила чайник, достала хлеб. Хлеб всё-таки оставался — один кусок на дне пакета, немного подсохший. Я поджарила его в тостере, намазала маслом и съела стоя, у окна.
Утро было серое, как вчера. Тополь за окном стоял так же — голый, терпеливый. На ветке сидела одна ворона и смотрела куда-то вниз с таким видом, будто что-то важное решала.
Я оделась и ушла, не разбудив Антона.
На работе я сидела за своим столом и разбирала бумаги. Работа у меня спокойная — я веду документацию в небольшой юридической конторе, ничего сложного, но требует внимания и аккуратности. Сегодня внимание разбегалось, и я поймала себя на том, что перечитываю один и тот же абзац уже в третий раз.
Коллега Вера Ивановна принесла мне чай без спроса — поставила на стол и ушла, не сказав ничего. Она старше меня на двенадцать лет, работает тут уже двадцать пять, и умеет замечать, когда человеку плохо, не задавая вопросов. Я поблагодарила её спину.
В обеденный перерыв я позвонила Оле.
— Ну как? — спросила она сразу.
— Пришла домой. Она там была.
Пауза.
— Сама видела?
— Своими глазами.
— И что?
— И ничего. Поговорила с Антоном вечером. Ну, не поговорила — посидели. Он сказал, что они вместе работают. Полгода уже.
— Полгода, — повторила Оля.
— Полгода.
— Наташ, ты как вообще?
Я подумала. Я стояла на улице — вышла подышать, пока все остальные ушли на обед. Было холодно, дул ветер, и я подняла воротник пальто.
— Не знаю, — сказала я честно. — Внутри тихо как-то. Странно тихо.
— Это бывает. Это не значит, что так и останется.
— Я понимаю.
— Ты домой сегодня?
— Да.
— Если что — звони. Я до десяти не сплю.
— Спасибо, Оль.
Я убрала телефон и постояла ещё немного. Мимо шли люди с обеда — с кофейными стаканчиками, с пакетами, разговаривали на ходу, смеялись. Обычный понедельник обычных людей. Я смотрела на них и думала, что совсем недавно сама была такой же — шла откуда-то с обеда, думала о чём-то мелком, о погоде или о том, что надо зайти в аптеку.
Жизнь, в общем, устроена так, что снаружи не видно ничего. Идёт человек — и идёт. А что у него внутри, какие сапоги он видел вчера в своей прихожей — никому не известно.
Я вернулась на работу.
Вечером я купила хлеб — как и собиралась. Ещё взяла молоко и немного яблок. Стояла в очереди на кассе и думала о том, что вот это — хлеб, молоко, яблоки — не изменилось. Вчера я этого хотела, сегодня хочу. Что-то же должно оставаться.
Дома Антон был — я слышала воду в ванной, когда вошла. Разделась, убрала пальто, прошла на кухню. Поставила чайник, разложила продукты. Достала кастрюлю — решила сварить суп, давно не варила, всё некогда было.
Антон вышел из ванной, когда я уже чистила морковь. Остановился в дверях.
— Помочь? — спросил он.
— Нет.
Он прошёл к столу. Сел. Долго молчал, смотрел в столешницу.
— Наташа, — сказал он наконец. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Я не знаю, как это объяснить так, чтобы ты поняла.
— Попробуй.
Он потёр лоб. Долго молчал — я уже нарезала морковь и взялась за лук, а он всё молчал.
— Мне плохо было, — сказал он наконец. — Последние два года. Мне было очень плохо, и я не мог тебе об этом сказать.
Я подняла на него взгляд.
— Почему не мог?
— Не знаю. Казалось... казалось, ты не поймёшь. Или не захочешь слушать. У тебя своих забот полно — работа, мама, всё это.
— Антон, — сказала я. — Я твоя жена.
— Я знаю.
— Двадцать два года.
— Я знаю, Наташа.
— И ты думал, что я не захочу слушать.
Он не ответил. Смотрел на столешницу.
Я положила лук в кастрюлю. Залила водой, поставила на огонь. Руки делали своё, привычное — нарезать, залить, поставить. Голова думала отдельно.
— Что у тебя было? — спросила я. — Два года назад?
— Когда Петровичев закрыл фирму.
Я вспомнила. Антон тогда остался без работы — внезапно, некрасиво, Петровичев просто закрыл всё и уехал, даже не предупредив людей. Антон потом полгода искал новое место. Нашёл в итоге — туда, где сейчас работает. Я думала, что всё нормализовалось.
— Ты нашёл работу, — сказала я.
— Нашёл. Но внутри что-то... не срослось. Я чувствовал себя неудачником. Понимаешь? Человеком, который не смог.
— Антон, это был не ты. Это Петровичев...
— Я понимаю, что Петровичев. Но внутри это не помогало. Объяснять мозгу можно всё что угодно — ощущение от этого не меняется.
Я молчала. Помешивала суп.
— И она появилась, — сказал он тихо.
— Она тебя жалела.
Долгая пауза.
— Да.
Я кивнула. Не потому что согласилась с тем, что он сделал. Просто поняла.
— Антон, — сказала я. — Я не говорю, что это правильно. Потому что это неправильно. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Если тебе было плохо — надо было говорить мне. Не ей. Мне.
— Я боялся тебя расстроить.
Я поставила ложку на подставку. Повернулась к нему.
— Ты расстроил меня гораздо сильнее тем, что сделал.
Он посмотрел на меня — и первый раз за эти двое суток я увидела в его глазах не растерянность, а что-то другое. Что-то похожее на боль. Настоящую, не ту, которую показывают, когда хотят вызвать жалость.
— Я знаю, — сказал он. — Прости.
Я не ответила.
Суп варился. На кухне пахло луком и лавровым листом. За окном зажглись фонари — рано темнеет в ноябре, уже в половине шестого совсем ночь.
— Это закончилось? — спросила я.
— Что?
— С ней. Это закончилось?
Он смотрел на меня.
— Ты хочешь, чтобы закончилось?
— Я хочу знать, как есть.
— Я закончу, — сказал он. — Если ты... если мы...
— Я ещё не знаю, Антон. Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. Столько, сколько нужно.
Он кивнул.
Я разлила суп по тарелкам. Поставила на стол. Хлеб нарезала — тот, свежий, что купила сегодня. Мы сели друг напротив друга и ели молча.
Суп получился хорошим. Я всегда умела варить суп.
После ужина Антон убрал тарелки — сам, без просьбы. Помыл. Протёр стол.
— Я лягу в гостиной, — сказал он.
— Хорошо.
Он ушёл. Я осталась на кухне, налила себе чаю и сидела, смотрела в тёмное окно.
Думала о том, что не знаю, что будет дальше. Не знаю, захочу ли простить. Не знаю, смогу ли — даже если захочу. Это не то, что решается за один вечер. Может, за месяц. Может, за год. Может, выяснится, что не решается вообще.
Думала о двадцати двух годах. О том, что они не обнуляются — ни тёмно-бордовыми сапогами, ни полугодом чужих кафе и чужих разговоров. Но и остаются при этом поцарапанными. Насколько — не знаю.
Думала о маме. Надо всё-таки в следующие выходные съездить. Она ждёт халат.
Думала о Лене Сорокиной — и о том, что правильно она сделала, что написала. Легко ведь было промолчать. Многие бы промолчали. А она написала — коротко, без лишних слов. Просто чтобы я знала.
Я достала телефон и написала ей ещё раз: «Лена, спасибо. По-настоящему».
Она ответила через минуту: «Держись, Наташ. Ты сильная».
Я смотрела на эти слова.
Сильная.
Я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя усталой и немного потерянной. Как человек, который собрался в дорогу, вышел из дома — и обнаружил, что дорога ведёт не туда, куда он думал.
Но ноги несут. Это что-то значит.
Я убрала телефон. Допила чай. Вымыла кружку.
Подошла к окну, посмотрела в тёмное стекло. Там снова отражалась кухня — стол, стул, я. Та же женщина с чашкой. Только чашка уже пустая.
За спиной, в гостиной, было тихо.
Я выключила свет и пошла спать.
Утром я снова встану. Снова поставлю чайник. Снова пойду на работу. И так — день за днём, пока что-то внутри не устоится. Пока не станет ясно, что дальше.
Жизнь не умеет ждать — она продолжается, хочешь ты того или нет. Это, наверное, и есть её главное свойство.
Я легла. Закрыла глаза.
За окном шумел город.
Я слушала его — и засыпала.
---
Прошла неделя.
Не скажу, что лёгкая — но прошла.
Мы с Антоном жили в одной квартире и разговаривали о бытовом — кто купит молоко, надо ли вызвать слесаря, на следующей неделе придёт счёт за коммунальные. Ничего лишнего. Он не давил, не добивался разговора, не ходил виноватой тенью по коридору — просто жил рядом, аккуратно, как будто боялся занять лишнее место.
Однажды вечером я спросила:
— Ты ей уже сказал?
Он понял без уточнений.
— Да. В понедельник.
— И?
— Она не удивилась, — сказал он. — Сказала, что ждала чего-то подобного.
Я кивнула.
— Тебе жалко? — спросила я.
Он долго молчал. Я не торопила.
— Не так, как должно было бы, наверное, — сказал он наконец. — Жалко было бы, если бы... если бы это было что-то настоящее. А это было... спасение, что ли. От себя самого. Это другое.
Я смотрела на него.
— Ты нашёл себе спасение в чужом человеке, — сказала я. — Вместо того чтобы прийти домой.
— Да.
— Это обидно, Антон. Понимаешь? Не потому что измена. Обидно именно это — что ты не пришёл ко мне.
Он молчал.
— Я бы выслушала. Я всегда выслушиваю.
— Я знаю, — сказал он. — Теперь знаю.
Мы помолчали ещё. Потом он встал, подошёл к раковине, стал мыть посуду — у него это стало привычкой за эту неделю, сам мыл, без напоминаний.
Я смотрела на его спину.
Двадцать два года я смотрела на эту спину. Знаю каждую складку на рубашке.
— Антон, — сказала я.
Он обернулся.
— Я не обещаю, что всё будет хорошо. Я не знаю, будет ли.
— Я понимаю.
— Но я попробую.
Он смотрел на меня. Долго. Потом кивнул — медленно, серьёзно.
— Я тоже, — сказал он.
Я встала и пошла в спальню. Легла на свою сторону кровати. Через несколько минут услышала, как он заходит — тихо, осторожно, как человек, которого пустили, но не уверен, надолго ли.
Он лёг на свою сторону.
Мы лежали в темноте — каждый отдельно, без слов. Но уже не в разных комнатах.
Это что-то.
Не знаю ещё что. Но что-то.
За окном шёл снег — первый в этом ноябре, я слышала по особой тишине, которая бывает только когда снег. Город притихает, и становится слышно что-то такое, чего обычно не замечаешь.
Я закрыла глаза.
Подумала — надо всё-таки в эти выходные съездить к маме. Она давно ждёт. И халат ей давно нужен.
Подумала про Лену Сорокиную — может, позвонить ей, встретиться. Мы давно не сидели просто так, за кофе, поговорить. Люди разбредаются — жизнь, дела — и вдруг оказывается, что человек сделал для тебя больше, чем многие близкие.
Подумала про Олю и её продавленный диван. Про суп, который она мне грела молча. Про то, что у меня хорошие люди рядом. Это я знала и раньше, но иногда нужно, чтобы тряхнуло — тогда видишь по-настоящему, кто рядом.
Снег шёл тихо.
Антон дышал ровно.
Я лежала и думала: вот так бывает. Живёшь-живёшь — и в один обычный пятничный вечер собираешь сумку, укладываешь мамин халат, и не знаешь ещё, что жизнь уже начала поворачивать. Куда — пока непонятно. Но поворачивает.
Главное — не стоять на месте. Идти.
Я это умею.
Засыпала я медленно, слоями — сначала мысли стали тише, потом совсем растворились, и осталась только тишина и слабый свет фонаря за шторой.
Снег всё шёл.
И это было хорошо.