Тамара разогнулась — медленно, по позвонку — и пересчитала пакеты. Шесть из машины до крыльца, ещё четыре в багажнике. На кассе в «Пятёрочке» пробили семь тысяч четыреста, и это только мясо, курица, яйца, молочное. Завтра ещё овощи, крупы, сметана. На восемь человек. На четыре дня.
Два дня назад от Марины прилетело сообщение. Не вопрос, не просьба — уведомление: «Тамара Петровна, мы к вам на майские! Нас восемь — мы с Сашей, дети и друзья. Подготовьте, пожалуйста, комнаты и баню». Пожалуйста — единственная уступка вежливости. Тамара прочитала дважды, отложила телефон, минут пять просто сидела на веранде. Потом встала, достала комплекты белья и начала стирать.
На даче она жила с середины марта — переезжала сюда каждую весну, как только сходил снег. Сорок минут электричкой от Москвы, посёлок Рябинки, шесть соток, дом ещё отцовский, перестроенный. Сын Саша три года назад скинул сто тысяч — часть денег на новую крышу. Марина тогда сказала: «Вложение в семейную недвижимость». Тамара формулировку запомнила.
Два дня она драила. Полы, стёкла, шторы перестирала. Свои вещи перетащила из большой комнаты в маленькую, к котельной, на раскладушку. Гостям же нужно место. Затопила баню с утра — проверила, хватит ли дров. Дров хватало впритык.
Соседка Валентина свесилась через забор, когда Тамара развешивала бельё.
— Тамар, ты чего генеральную устроила?
— Мои едут. Саша с Мариной, дети и четверо Маринкиных друзей.
— Восемь человек? А ты не могла сказать — мол, не потяну?
Тамара сняла с верёвки пододеяльник, сложила.
— Саша обрадуется. Он давно не приезжал.
Валентина покачала головой и ушла. Тамара достала из сарая раскладной стол — основной на восьмерых не вмещал. Ножка у раскладного подгибалась, пришлось подложить брусок.
Приехали первого мая, к обеду. Тамара ждала с десяти — нарезала колбасу, разложила сыр, помидоры. Поставила бабушкин угольный самовар.
Первым из машины вылез Саша. Обнял, подержал долго. Тамара почувствовала — похудел. За ним Марина, свежая, в новых кроссовках. Дети: Кирюша семь лет, Даша четыре — Кирюша вцепился в Тамару, Даша спряталась за мать, отвыкла. Из второй машины — ещё четверо, две пары. Тамара не знала ни одного имени.
— Знакомьтесь, Тамара Петровна, Сашина мама, — Марина обвела рукой. — Лена с Андреем, Вика с Костей.
Лена и Вика заохали: воздух, участок, дом. Костя кивнул и сразу спросил, где розетка — зарядить колонку. К вечеру Тамара приготовила картошку с мясом, салат, нарезку. Накрыла на раскладном столе, с бруском под ножкой. Все сели, Костя включил музыку.
— Тамара Петровна, как вкусно, — Лена закатила глаза. — Марин, какая у тебя свекровь, золото.
— Нам повезло, — Марина улыбнулась. — Хозяйка, каких поискать.
Тамара улыбнулась тоже. Подлила Кирюше компот, убрала пустую тарелку. Слово «повезло» царапнуло — не больно, а так, вскользь. Как будто говорили не о человеке, а о чём-то прилагающемся к дому.
Второй день начался в семь — Даша захотела блинов. Тамара встала, завела тесто. К девяти подтянулись остальные, блинов не хватило, жарила вторую порцию. Марина пришла последней, налила себе кофе из Тамариной турки:
— А банька сегодня будет? Девочки хотят.
— Часа четыре топить.
— Ну вот и отлично, как раз к вечеру.
Тамара пошла топить баню. К обеду Костя с Андреем пожарили сосиски на своём мангале — Тамара обрадовалась: хоть один приём пищи не на ней. Но Лена заглянула на кухню: «Нет ли чего на гарнирчик?» Тамара сварила рис.
После обеда Кирюша забежал в сарай и опрокинул ведро с водой — прямо на стеллаж, где стояла рассада. Двадцать кустов помидоров, три недели под лампой. Половину залило, земля поплыла, стаканчики перевернулись.
Тамара стояла и смотрела. Кирюша убежал к матери.
— Там бабушка сердится, — донеслось с веранды.
— Ну бабушка и посердится. Ничего страшного, это же рассада, новую посадит.
Десять кустов из двадцати. Три недели работы. «Новую посадит». Тамара пересадила уцелевшие, вымыла руки и пошла чистить картошку на ужин.
Вечером, после бани, все собрались на веранде. Тамара несла чай — восемь чашек, термос, сахарницу, конфеты.
— Тамара Петровна, присядьте, хватит бегать, — сказал Андрей.
— Сейчас, ещё заварочный чайник.
Когда вернулась — услышала через приоткрытую дверь голос Марины. Та говорила негромко, но внятно, видимо думая, что свекровь ещё на кухне:
— Вик, ну а что такого. Ей тут одной делать нечего, она рада, что мы приезжаем. Саш, ну скажи. Скажи спасибо, что мы вообще к ней ездим. Другие свекровей по году не навещают.
Саша что-то промычал. Тамара стояла с чайником. Подождала секунд десять, нарочно громко кашлянула и вышла на веранду.
— Заварка. Покрепче или послабее?
Никто не заметил. Или сделал вид.
На третий день Вика случайно зашла в комнатку у котельной и увидела раскладушку.
— Тамара Петровна, так вы здесь спите?
— Мне удобно. Тепло от котельной.
За ужином Вика сказала при всех:
— Марин, а ты в курсе, что Тамара Петровна нам свою комнату отдала? Она на раскладушке.
— Тамара Петровна, ну что вы, сказали бы, — Марина даже не сменила тон.
— Всё нормально. Ешьте, пока горячее.
Тем вечером Саша нашёл мать на кухне. Тамара мыла посуду — за день накопилась гора. Он взял полотенце, начал вытирать.
— Мам, прости. Я вижу, что тебе тяжело. Просто у Марины мама после операции, она на нервах. Если я скажу — будет скандал. А мне с ней жить, мам.
У него покраснели глаза. Не притворяется — Тамара видела. И именно от этого стало тяжелее всего. Против наглости можно огрызнуться. А против сына, который всё понимает и плачет, но выбирает молчать — оружия нет.
— Ладно, — сказала Тамара. — Иди. Домою сама.
Он положил полотенце и ушёл.
Перед отъездом Андрей подошёл и протянул две тысячи.
— Тамара Петровна, возьмите. За хлопоты.
— Не надо, Андрей. Вы гости.
Он неловко убрал деньги. Две тысячи. За четыре дня на восемь человек — при том, что одних продуктов вышло на двенадцать с лишним.
Гости загрузились. Кирюша расплакался, не хотел уезжать, бегал по участку — «Я остаюсь с бабушкой!» Тамара присела, обняла, отлепила от себя.
— Спасибо огромное, — Марина чмокнула воздух у щеки. — Отдохнули — просто чудо.
Машины уехали. На веранде — крошки, пятна. В раковине — четыре чашки. В комнатах — скомканное бельё. В бане — мокрые полотенца на полу. В сарае — десять стаканчиков вместо двадцати.
Вечером пришло сообщение: «Тамара Петровна, ещё раз спасибо! В июне повторим? Лена с Андреем тоже хотят».
Тамара прочитала. Отложила телефон. Протёрла стол. Перестелила кровати. Собрала полотенца в стирку. Потом взяла телефон: «В июне не получится, Марина. Буду занята».
Ответ через минуту: «Чем?»
Одно слово. Без «а жаль», без «ну ладно». Чем — как будто у Тамары не может быть дел. Как будто дача — место, где она ждёт между их приездами.
Тамара набрала ответ, стёрла. Набрала снова, стёрла. В третий раз написала «Собой» — и нажала отправить.
Марина не ответила. Саша не позвонил ни вечером, ни через неделю.
Первые дни вздрагивала от каждого звука телефона. Потом перестала. Было пусто — не обидно, не тоскливо, а именно пусто, как в доме после ремонта, когда мебель ещё не завезли.
Валентина заглянула в середине мая.
— Ну что, уехали?
— Уехали. На июнь отказала.
— Ты?
— Я.
— Правильно. Хотя знаешь, Тамар, не обижайся — ты ведь сама могла в апреле ответить: не потяну. Не сказала. Побежала стирать-готовить. А потом обижаешься.
Тамара хотела возразить, но промолчала. Потому что Валентина была права. Не целиком — но в чём-то главном.
— Я не обижаюсь.
— Ну значит, не обижаешься. Розы будешь сажать? Три года собираешься. У меня два куста чайной, отдам. Только яму нормальную копай.
В июне Тамара купила саженцы — четыре плетистых и два Валентининых чайных. Выкопала ямы как положено, на два штыка лопаты, с перегноем. Вкопала опоры. Полила.
Потом крыльцо: три ступеньки рассохлись, средняя проваливалась — обходила всю весну, ставя ногу с краю. Доски, гвозди, наждачка, два дня работы. Ступеньки вышли неровные — Тамара не плотник — но крепкие.
Саша позвонил в десятых числах. Голос виноватый.
— Мам, как ты?
— Нормально. Розы посадила.
— Мам, Марина обиделась. Говорит, старалась отношения наладить, а ты отказала.
— Саш. Двенадцать тысяч на продукты. Четыре ночи на раскладушке. Рассада. И «скажи спасибо, что мы вообще к ней ездим». Это — наладить?
Тишина.
— Ты слышала, — голос стал тусклым.
— Слышала.
— Мам, она не со зла. Просто так говорит.
Тамара слушала. Нет, он не врёт. Он правда верит. Марина «не имела в виду». У Марины «мама болеет». Всегда есть причина, по которой Марина не виновата, а Тамара — должна понять.
— Саш, я тебя люблю. Кирюшу и Дашу люблю. Приезжай когда хочешь, привози детей. Но обслуживать компанию из восьми человек я больше не буду. Не потому что обиделась. Потому что не хочу.
Он помолчал.
— Ладно, мам. Я понял. Наверное.
Повесил трубку. «Наверное» — вот что осталось. Не «конечно». Не «ты права».
Клубника поспела в двадцатых числах. Тамара собирала утром, пока роса — так слаще. Набрала полную миску. Раньше половину отвозила Саше в Москву. В этом году поставила миску на крыльцо — на новые ступеньки — и ела так, без сахара, без сливок.
Сварила варенье. Одну банку, маленькую, пол-литровую. Раньше варила шесть, раздавала. Теперь одну. Хватит.
За забором у Валентины — шум: внуки приехали, носятся по участку, стучат ложки.
Тамара достала из миски последнюю клубнику — тёплую, нагретую за день — надкусила. Сок потёк по пальцам. Вытерла руку о передник и пошла закрывать теплицу на ночь.