Зима выдалась не очень морозная, но снежная. Частые бураны намели полуметровые сугробы снега, под глубоким снежным покровом, до самой весны, притихла жизнь. Вдоль низкого правого берега реки протянулся узкий санный путь. В десяти метрах от дороги сосны и ели стоят зеленой стеной, гнутся к земле под толстым слоем снега с ледяной коркой.
Мохнатая лошадка мелкой рысцой тащила сани, похрапывая и выпуская из ноздрей длинные струйки пара. Свесив ноги почти до снегу, старик в старом тулупе, заячьем малахае и ватных штанах, заправленных в высокие пимы, дымил самокруткой в рыжую бороду, настороженно поглядывал на реку. В сене, закутанная в тулуп, сидела девочка лет 12.
Сани выехали на пригорок. Конь взвился на дыбы, захрапел, отпрянул назад. Старик свалился в снег, цепляясь за сани, одной рукой потащил из сена обрез. Внизу, метрах в пятидесяти, по склону холма бежали волки. Старик схватил валявшиеся на снегу вожжи, повернул назад, на ходу вскочил в сани. Наклонив голову, швыряя из-под копыт комья снега, Гнедой мчал сани вдоль леса.
Из-за холма выскочило шесть серых теней. Три волка шли прямо к саням, быстро сокращая расстояние. Трое других мчались левее, отрезая сани от реки.
— Держи-и-и! — старик кинул девочке вожжи, — гони прямо!
Она рухнула на колени в сено, вцепилась в вожжи, наклонив голову от ледяного ветра. Стоя на одном колене, старик медленно целился в первого волка. Сквозь морозные слезы в глазах с трудом различил прыгавшую на мушке серую морду, перевел дуло на корпус, нажал курок. Громким эхом разнесся выстрел по пустыне. Волк стал отставать, оставляя на снегу красный след. Остальные быстро приближались. Прогремели еще два выстрела. Мимо!
— Волчицу надо бы! — бормотал старик, дрожащими руками заряжая обрез. Грянул выстрел. Метрах в десяти справа от саней серый зверь упал в снег. Остальные на миг оставили погоню, закружились вокруг раненой волчицы, но через несколько секунд оставшиеся четыре волка снова начали догонять сани.
—Тята-а-а! — завопила девочка, бросив вожжи, вцепилась в шубу деда, налитыми страхом глазами смотрела на быстро приближавшиеся серые тени.
— Тпру-у-у! — старик схватил вожжи, свернул прямо к лесу, остановил коня.
— Анютка! — его хриплый голос замерзал в воздухе налету, — держи-и! Режь постромки!
Он бросил на снег длинный охотничий нож. Девочка спрыгнула на снег, двумя ударами ножа перерезала кожаные постромки, но сбросить хомут не успела.
Почуяв свободу, Гнедой рванулся вперед, с хомутом на шее понесся вдоль леса. Стая разделилась. Два волка бросились к лошади, мелькнула в воздухе тень. Гнедой громко заржал, на полном ходу грянулся оземь, вскочил, оставив вдавленного в окровавленный снег волка, помчался обратно к саням, оставляя на снегу красные брызги из глубокой раны на крупе. Прогремели еще два выстрела. Один волк крутился в снегу в предсмертных судорогах. Остальные два кинулись к саням.
— Лазь под низ! — заорал старик, поставил сани на борт, швырнул на снег внучку, бросил сани на нее вверх полозьями, успел защититься прикладом от прыгнувшего волка. Совсем рядом увидел налитые злобой зеленые глаза, хрипло дышащую пасть. Второй волк прыгнул сзади, затрещал по всей длине тулуп. Старик повалился в снег, судорожно сжимая в руке обрез, захрипел: «Господи, спаси! Помираю!»
В следующую секунду совсем рядом грянул одиночный выстрел. Волки исчезли. Старик встал на колени, дрожащими руками цепляясь за полоз саней. Два волка быстро уходили вдоль леса, оставив на снегу четыре трупа. Похожая на теленка собака с густой белой шерстью обнюхивала сани, лапой разгребала сено.
— Однако, батя, вставай! — высокий человек в серой заячьей куртке, суконных штанах и заячьих унтах положил на снег обрез, помог старику подняться. Его скуластое лицо с тяжелым подбородком выглядело совсем юным.
— Так и помереть недолга-то! — баском говорил охотник, — тебе бы, батя, надо волчицу сперва. А опосля и другие ушли бы. Нешто не знал?
— Чего не знал-то? — хмуро ответил старик, пытаясь унять все еще дрожавшие колени, — я, милок, эти премудрости знал, когда ты ишшо под стол ходил, так-то. Стало быть стар я стал, слеза в глазу и рука уж не та. Ранил я ее, бестию, и едва смерть не принял! Спасибо тебе! Да что ж мы? Анютка под санями-то поди задохлась!
Он ухватился за полоз, рванул к себе. Охотник помог ему отбросить сани в сторону, вытащил из сена заплаканную девочку. Старик прижал ее к себе, пробормотал: «Ну, поди ты, не плачь! Господь миловал! И помощь послал. Скажи спасибо доброму человеку!»
Она бросила на охотника испуганный благодарный взгляд, пролепетала:
— Спасибо вам!
— Мала еще! — усмехнулся старик, забросил сено в сани, вытащил из суконного мешка кусок серого полотна и флягу со спиртом. Гнедой покорно стоял, подрагивая кожей, пока хозяин промывал спиртом рану и накладывал сверху куски полотна.
— Как тебя звать-то? — спросил старик.
— Павел- я! — тот улыбнулся, прижал к себе морду лошади, сунул в шершавый рот белый кусок. Гнедой шумно вздохнул, захрустел сахаром.
— А чей будешь и откедова?
— Мы Емельяновы, из Петришек.
— А волка-то второго, почему не убил? — встрепенулся вдруг старик, подозрительно глядя на гостя. — Ты ж в него стрелял...
— Не-ет! — тот широко улыбнулся.
— А куды ж ты стрелял?
— Поверх голов-то!
— Это почему?— А на што убивать зверя, ежели он и так уйдет!
— Как же это уйдет? Ежели он меня чуть до смерти не загрыз! Чего мудришь-то?
— Да не-е, батя! — Павел смущенно покосился на Анну. — Я уж выстрелил, когда волки уходить стали. Полкана моего учуяли и деру. Он волкодав, силен как медведь.
— Да-а? — старик недоверчиво глянул на Полкана. Тот лежал возле саней, положив мощную голову на широкие лапы, наблюдал за людьми. — А ведь мог ты попасть в него, который на меня насел?
— Однако мог, батя! — Павел нахмурился, — я сроду не мазал!
Он сдернул с руки шерстяную варежку с отдельным указательным пальцем, швырнул в небо, вскинул обрез, грянул выстрел.
— Это да, верно, — старик вертел в руках варежку с горелой дыркой посредине, — однако ж, как это ты, Паша, волка не стрельнул? Что-то не пойму...
— Батя мой так велел! — тихо сказал Павел, — когда я еще малый был, ходил с батей на охоту. Сказывал он, што волк человеку не враг, нападет только ежели с голоду помирает, не велел убивать, ежели волк дорогу уступит. Так я и не стал убивать..
— Умно говорит твой батя! — пробормотал старик, вытащил из сена старое рядно, набросил на коня.
— Ну, стало быть, я пойду, — Павел стал на лыжи.
— Стой! Погоди! — старик испуганно глянул на Павла, прижал к себе внучку. — Ты прости, ежели што не так сказал. Ты уж не бросай нас тута! Патронов у меня боле нету, так и домой не доберусь... Помоги, Бог тебе воздаст!
Павел отвернулся, закрепил лыжи на унтах, пока старик делал одну постромку из двух. Гнедой потихоньку топал вперед, подергивая кожей на раненой шее. Анюта уснула в санях. Старик долго молчал, поглядывая на концы Павловых лыж, бесшумно скользивших рядом, потом спросил:
— А как, Паша, увидел ты нас?
— Я по лесу шел, слышу — стреляют! Я и вышел прямо на вас. А вы, батя, хто будете?
— «Мордашки» знаешь? — старик окончательно успокоился, достал из матерчатого кисета щепоть махорки, похожей на древесные опилки, насыпал в клочок газеты, ловко скрутил самокрутку, щелкнул зажигалкой, выпустив клуб сизого дыма в чистый морозный воздух.
— Это от вашех Петришек верст пятнадцать вверх по Каспле. Я там хозяин, значить, председатель колхоза, Сазонов, Иван Павлович. Ежели когда будешь проездом, заходи, — старик ласково улыбнулся, — может когда еще внучку тебе сосватаю!
Павел поотстал, избегая взгляда старика.
— Э-э-э, ничего, — тот тряхнул вожжами, поглядывая на черневшие совсем близко избы села, за которыми внизу угадывалась ледяная гладь реки. — В жизни чего не бывает. Вот, ты спас внучку и меня. А то бы конец нам с ней. Угораздил меня нечистый сегодня ехать на поля! Хотел глянуть, сколько снегу привалило. От снегу и урожай будет. Молод ты, однако. Годков, чай, двадцать тебе будет?
— Не-е, батя, — Павел покраснел, наклонил голову, — мне только пятнадцать!
— О-о-о! — Иван Павлович изумленно качнул головой, — силен парень вырос! А вот моя хата.
Гнедой остановился у бревенчатых ворот. От этой крайней избы вдоль берега реки неровной цепочкой темнели хаты села Мордашки. Кое-где в маленьких окнах, полузасыпанных снегом, мелькал огонек керосиновой лампы, из труб в вечернее небо поднимались столбики дыма, доносился лай собак. Бревенчатый сруб Сазонова стоял немного в стороне от села, на отшибе, четырьмя большими окнами смотрел на замерзшую речку . Иван Павлович бросил вожжи на снег, открыл железный засов, распахнул ворота.
Гнедой привычно шагнул к конюшне, позади дома, из полуприкрытой двери которой несло теплым запахом сена.
— Тять, я пойду домой? — Анюта тронула деда за рукав.
— Беги, помоги матери накрыть на стол, — старик легонько подтолкнул ее вперед, поставил перед Гнедым ведро теплой воды.
Павел поднялся по широким скрипучим ступенькам высокого крыльца, слушал рядом глухой топот своего волкодава, через распахнутую дверь вошел в просторные сени, во всю длину дома, с небольшими окошками во двор. Слева от двери, вдоль стены — высокие кадки, с пряным запахом спелых помидор и огурцов. С потолка на железных крюках свисали завернутые в полотно свиные окорока, связки сухого лука и чеснока. Павел глотнул слюну, огляделся. С правой стороны сеней вдоль стен — деревянные скамейки, длинный стол, в стене на деревянных колышках — хомуты, седло, уздечки, несколько плетеных ременных кнутов для верховой езды. На столе тускло светила закопченная керосиновая лампа. Дверь открылась, в сени вошла маленькая сухая женщина, в сером полотняном платье с пояском, в высоких заячьих сапожках. Ее русые волосы с густой сединой были уложены сзади тугим узлом, подчеркивая тонкую стройную шею и немного широкоскулое лицо с мелкими морщинками вокруг глаз.
— Во гостя Бог послал! — она ласково улыбнулась, протянула руку.
— Татьяна Васильевна. А тебя, молодец, как величать-то?
— Павел! — он смущенно улыбнулся хозяйке, сжал ее маленькую, но твердую ладонь, уловил на себе любопытные глазенки Анюты. Она уже переоделась в голубое ситцевое платье, с белыми цветочками, и босиком, стояла возле матери, осмелев, украдкой рассматривала своего спасителя.
— Проходи, Паша, в горницу, унты и куртку оставь на кухне, — певучим голосом сказала Татьяна Васильевна, — сейчас ужинать будем.
Он вошел за ней, сел на табуретку возле, двери. Пока стягивал унты, быстрым глазом окинул кухню. В большой светлой комнате одна стена была увешана сковородками, кастрюлями и прочей кухонной утварью. В углу в огромной русской печи потрескивали березовые поленья. От печи несло жаром, запахом щей и пельменей. У другой стенки — высокий шкаф для посуды со стеклянными дверцами и длинный стол под желтой клеенкой. Он сложил унты и куртку на табуретке, вошел в горницу, сел возле окна на древний дубовый сундук с железными углами, покрытый рогожкой. Над круглым столом на тонкой проволоке к потолку был подвешен серебряный поднос, с подноса медная керосиновая лампа с высоким чистым стеклом хорошо освещала всю комнату. На столе, накрытом тяжёлой серебристой скатертью, дымился чугунок с вареной картошкой, на длинных тарелках рядами было тонко нарезано сало с кружочками лука. От глиняной миски с кислыми огурцами и помидорами пахло укропом и чесноком. У задней стенки русской печи стояла деревянная кровать с периной под красным покрывалом и горкой разноцветных подушек. У другой стены между окнами, с высоких полок тусклым золотом поблескивали названия книг в кожаных переплетах. На одной стене с портретов в комнату смотрели два бородача, а с другой — такие же портреты, но у одного маленькая бородка клином, а второй и вовсе без бороды, но с усами. Павел с любопытством разглядывал убранство чужой хаты, пока Анюта с матерью накрывали на стол. Хозяин откинул портьеру, грузно шагнул в горницу, ласково усмехнулся гостю:
— Нравится у нас?
— Ага! - Павел покраснел от собственной смелости, показал пальцем на стены. - Это ваши родственники будут?
Старик изумленно глянул на Павла.
— Неужто не знаешь кто это?
Иван Павлович укоризненно качнул головой, подошел к углу, из маленького шкафчика вытащил бутылку самогону, — это Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин, наши вожди. Ну, давай к столу.
Глава семьи подождал пока жена, дочь и гость сядут за стол, в углу над шкафчиком отодвинул в сторону расшитое цветами полотняное полотенце. За ним блеснула позолотой - большая икона с изображением Христа. Иван Павлович махнул всем рукой, чтобы встали, широко перекрестился на икону, пробормотал молитву, задернул полотенце;
— Пусть и бабы пьют,— хозяин усмехнулся в усы, разлил самогон в старые граненые стаканы, мигнул гостю, — при наших морозах это хорошо, для сугреву души и тела.
Он выпил полстакана мутной жидкости с запахом спирта, придвинул к себе тарелку с пельменями, захрустел соленым огурцом.
— Ешь, Паша, осетрины у нас нету. Чем богаты, тем и рады. Может весной на Урал съезжу, осетра привезу.
— У нас хватает рыбы, — Павел выпил самогон, закашлялся, смущенно глянул на хозяина, — а можно спросить? Чего это икону-то за полотенцем держите? У нас дома иконка поменьше, но висит в углу, не прячем.
— А портреты вождей есть у тебя дома? — хозяин успокоительно мигнул на встревоженный взгляд жены.
— Нету.
— А хто твой отец?
— Кузнецом, в колхозе.
— Вот видишь, Паша, — Иван Павлович покрасневший от спирту и сытной еды, доверительно положил руку ему на плечо, — твоему отцу, который кузнец, проще жить. А я председатель колхоза, начальство, стало быть. Селяне ко мне приходят, начальство районное часто приезжает, то работу проверить, то пару цыплят или поросеночка прихватить в город. Я же и секретарь партийной организации в колхозе. Так что мне надо быть на высоте положения. Для того и держу все четыре портрета вождей. Это - для людей. А для себя держу вот ту иконку, в углу, под полотенцем. Открыто нельзя. Много есть в жизни делов, которые нельзя открыто делать, это знаешь?
— Не-е, — он неопределенно качнул головой, отмахнул с лица длинную белокурую прядь, опустил глаза, встретившись взглядом с Анютой.
— Хороша внучка-то? — хозяин понимающе усмехнулся, — да ты гляди, не бойся. Все равно глядеть-то придется в оба, как жену начнешь себе выбирать. А ежели проглядишь и плохо выберешь, дак всю жизнь жалеть будешь. Глянь, шейка-то, что у твоего лебедя! И телом стройная.! Глаза голубые, в отца пошла, только веснушки на носу, но это пройдет, с годами.
— Чего пристал? — Татьяна Васильевна укоризненно глянула на мужа, — смущаешь внучку и гостя. Сами разберутся без тебя.
— Это еще не скоро, пока разберутся, — примирительно сказал Иван Павлович, снова разлил самогон по стаканам, — а такой гость у нас за столом впервой, жизнь спас Анютке и мне. Дак я ему заранее ее и посватаю! Может и сбудется, если будет на то Божья воля.
Он помолчал, глянул на потупившую взор внучку, снова обернулся к Павлу.
— Анюта-то у нас с Татьяной единственная радость. Мать у ней померла при родах. Хорошая была невестка, земля ей пухом, а отец, сын наш Петро, командиром в Красной Армии служит. А мы на земле живем, помаленьку. А твой батько бедняк аль середняк?
— Не знаю, — Павел пожал плечами, — дом у нас хороший, скотина есть и лошадь, сестра Ольга в колхозе счетоводом работает, а мать поварихой, на полевом стане летом, а зимой дома. Мы неделю в колхозе работаем, а в воскресенье на себя. Участок у нас есть, возле дома. Иногда и ночью работаем, когда управиться надо по хорошей погоде...
— А что у вас люди говорят?
— Это о чем? — Павел перестал жевать.
— Ну, о делах, о политике. Ты чай комсомолец?
— Да, вступил еще по осени.
— А как вступал, тебя хто о чем спрашивал?
— Ага. И про меня, и про мать, про Ольгу, про хозяйство наше...
— А чего отец-то в Гражданскую делал?
— Чего?
— Я говорю, в Гражданскую войну отец твой воевал аль нет? — Иван Павлович отмахнулся от встревоженного взгляда жены, захмелевший, ласково поглядывал на гостя.
— Отец сказывал, што воевал в партизанах, а пошто спрашиваете? — он вдруг твердым взглядом обвел хозяев.
— Это так просто, — Иван Павлович облегченно вздохнул, — тут Паша, разные дела идут, хорошие и плохие, молод ты еще, а жизнь наша теперя сложная пошла, силу требует, смекалку. Вот севодни ты это здорово, с волками-то. Смелость в тебе есть и душа тоже. Только с человеком иногда нужно быть тверже, не жалей его...
— А чего с человеком-то? — Павел усмехнулся, глянул на свои большие тяжелые руки. — Я его не трогаю, и он меня не трогает.
— Не-е-ет, Паша, — Иван Павлович качнул головой, — человек завсегда опасней волка. Зубов у него нету, зато ум есть, штоб думать, и рука, штоб писать...
— Чего писать?
— Ну, разное люди пишут. Это я так, к слову, штоб ты знал, што люди могут писать. Перо, слово бывает хуже, чем зубы у волка. Ну, подрастешь, узнаешь, только береги тебя Бог... А щас спать пора.
— Да я пойду, — Павел встал из-за стола.
— Куда на ночь-то глядя? — Татьяна Васильевна испуганно глянула на гостя, — мороз, темно и далеко тебе идти. Оставайся, места хватит!
— И то правда, — кивнул хозяин, — ночуй у нас, а поутру и отправишься.
— Спасибо на этом, — Павел качнул головой, — я рано ушел, надо дом проведать, да и ждут меня там, сроду нигде не ночевал, только дома.
Он вышел на кухню, натянул унты, куртку, заячью шапку, снял со стены обрез. Полкан оставил у печки свою кость, мордой открыл дверь в сени.
— Ну, прощевайте, спасибо! — Павел пожал руку Татьяны Васильевны, еще раз глянул в голубые глазенки Анюты. Старик накинул тулуп, пошел проводить. Павел еще раз пожал руку хозяину, глянул на освещенные окна, за которыми осталась Анюта с голубыми глазами. Нащупал в кармане патроны, перезарядил, вскинул на плечо обрез, натянул на лоб шапку, стал на лыжи, неслышно исчез в темноте, вдоль реки.
Иван Павлович плотней запахнул тулуп, закурил, сквозь дымок всматривался в темноту, где только что исчез Павел Емельянов. Вот встреча! И как после этого верить коммунистам, которые говорят, что Бога нет! А ведь как близко смерть была нынче вечером! Бог помог! Или судьба? А что такое судьба? Вспомнил свою службу у белых в 18-м году. Командир роты поручик Нефедов почти всегда бывал пьян. Напивался перед боем, и, когда пьянел, смотрел на солдат печальными глазами, повторял свою любимую поговорку: — Натура дура, судьба индейка, а жизнь — копейка.
Это и верно — копейка. У этих господ всегда в голове глупости, ничего не поймешь, чего думают и говорят. Потому и на-кликали беды на Россию.
Там, за дверью, жена и внучка, его семья. Жаль, невестки нету, Бог не дал! Сын Петро приедет на побывку, может снова женится, чтоб была в доме молодая хозяйка. Без этого нельзя. Время идет. Татьяна постареет, трудно ей будет одной вести хозяйство.
А что толку от Анютки? Только подрастет, так учиться придется посылать в город, а потом и замуж выйдет. Нету в доме толку от дочки, только горести и радости, а толку нету. Господи, хоть бы не порвалась эта ниточка к Паше Емельянову!
Ладный парень. Поехать, што ли, навестить его в Петришках, Опосля, не сразу!
отрывок из повести.