Добавить в корзинуПозвонить
Найти в Дзене

Смерть смолянки: Как уход юной принцессы изменил судьбу черногорского дома в России

Мария Николаевна Черногорская — «тихая фиалка» в пышном букете дочерей князя Николы. Если Милица и Стана ворвались в российскую историю как «черные женщины», овеянные мистикой и скандалами, то судьба Марии осталась нежным и печальным аккордом, прозвучавшим в холодных коридорах Смольного института
В 1882 году, когда князь Никола решил «экспортировать» своих дочерей в Россию, Мария была еще совсем
Оглавление

Мария Николаевна Черногорская — «тихая фиалка» в пышном букете дочерей князя Николы. Если Милица и Стана ворвались в российскую историю как «черные женщины», овеянные мистикой и скандалами, то судьба Марии осталась нежным и печальным аккордом, прозвучавшим в холодных коридорах Смольного института

В 1882 году, когда князь Никола решил «экспортировать» своих дочерей в Россию, Мария была еще совсем ребенком. Она приехала в Петербург вместе с сестрами, но, в отличие от властной Милицы или амбициозной Анастасии, Мария казалась сотканной из другого теста. Современники вспоминали ее как самую хрупкую и кроткую из сестер. У нее была та же южная смуглость и густые темные волосы, но взгляд больших глаз был лишен магнетического вызова — в нем читалась скорее тихая задумчивость и предчувствие чего-то неизбежного.

Жизнь в Смольном институте была суровой: ранние подъемы, холодные дортуары, строжайшая дисциплина и бесконечные молитвы. Для юных черногорок, привыкших к вольному горному воздуху Цетине и ласковому солнцу, Петербург с его вечными туманами и сыростью стал тяжелым испытанием. Но если старшие сестры находили утешение в книгах по оккультизму и светских мечтах, Мария искала прибежища в искренней, почти детской вере.

Тень над Смольным

Зима 1885 года выдалась в Петербурге особенно суровой. В стенах института вспыхнула эпидемия. Инфекция не щадила ни знатных, ни бедных, но именно Мария, чье здоровье всегда вызывало опасения, слегла первой. Сначала казалось — обычная простуда, «петербургская лихорадка». Но жар не спадал, а лицо княжны становилось прозрачным, как фарфор.

Князь Никола, узнав о болезни любимицы, слал отчаянные телеграммы, но расстояние было слишком велико. Возле постели больной дежурили сестры. Именно тогда произошел тот самый мистический случай с отцом Иоанном Кронштадтским.

Милица, уже тогда верившая в силу «особых людей», упросила знаменитого молитвенника приехать в Смольный.

Этот момент достоин кисти художника: величественные своды института, шепот классных дам и стремительная фигура отца Иоанна. Он шел по коридору к лазарету, где металась в бреду Мария, но внезапно замер. Десять шагов — ровно столько отделяло его от двери. Он резко обернулся к сопровождающим и, как говорят очевидцы, с нескрываемой горечью произнес: «Не могу молиться!..» Это не было отказом в милосердии — это было признание того, что судьба девочки уже решена там, наверху, и его заступничество не в силах изменить волю Божию.

Уход «Горного подснежника»

Мария умерла в феврале 1885 года. Ей не было и девятнадцати. Весть о смерти «черногорской фиалки» потрясла не только Смольный, но и императорскую семью. Александр III и Мария Федоровна искренне горевали о юной княжне, которая была им доверена.

Князь Никола Негош с дочерьми и всем семейством
Князь Никола Негош с дочерьми и всем семейством

Ее похороны стали первым печальным торжеством черногорского дома в России. Марию отпевали в институтской церкви. На ней было простое белое платье смолянки, а вокруг — море цветов, которые казались неестественно яркими на фоне петербургского снега. Ее похоронили в Александро-Невской лавре. Рассказывали, что когда гроб опускали в могилу, сестры-черногорки плакали не по-светски, а по-свойски, по-горски — надрывно, предчувствуя, что с этой смертью закончилась их беззаботная юность.

След в вечности

Мария не успела выйти замуж за великого князя, не плела интриг и не принимала Распутина. Но именно ее чистый образ долгое время служил «охранной грамотой» для ее сестер. Императрица Мария Федоровна, а позже и Александра Федоровна, долгое время смотрели на Милицу и Стану сквозь призму сочувствия к их рано ушедшей сестре.

Для самой Милицы смерть Марии стала отправной точкой ее поисков в ином мире. Та самая икона Овчинникова, которую она позже положит в гроб Иоанна Кронштадтского, была ее попыткой удержать связь с теми, кто ушел за черту. Возможно, именно там, в тишине смоленского лазарета, и родилась та «черная женщина», которая позже перевернет историю России.

Мария же осталась в истории вечно юной, чистой и немного печальной — принцессой, которая так и не дождалась своего бала, оставшись в памяти современников как «черногорский подснежник», не вынесший дыхания русской зимы.