Ветер, несущий запах гари от угля и сырого металла, был не просто порывом. Он яростно налетал сбоку, пытаясь сорвать потрёпанное драповое пальто, выданное Полине на складе перед уходом. За спиной с тяжёлым лязгом захлопнулись ворота колонии — окончательный звук, отрезавший три года, превратившиеся в серую липкую массу из подъёмов, отбоев и постоянного запаха хлорки. Она не обернулась. Нельзя было оборачиваться — дурная примета. В кармане лежала справка об освобождении и смятые деньги — подъёмные, на которые в этом новом, чужом мире можно было купить разве что автобусный билет да буханку хлеба. Полина сделала глубокий вдох. Воздух свободы был горьким.
Автобус, старый жёлтый «Икарус», полз по шоссе, словно усталый жук. В салоне пахло бензином и пережаренными пирожками. Полина приложила лоб к холодному стеклу. Вибрация мотора отдавалась в висках мелкой дрожью, отзываясь в зубах. Она представляла себе эту встречу тысячу раз: как войдёт в квартиру, как Виктор, смущённый и постаревший, поднимется с дивана. Она не ждала цветов, она ждала простого «прости» и чая на кухне. За три года муж не прислал ни строчки, но Полина с упрямством, достойным лучшего применения, находила оправдания: ему стыдно, он работает, чтобы вернуть долги, он боится. Ведь это она села за него, подписала документы, взяла на себя растрату в их крошечной фирме, чтобы Виктора, мягкого интеллигентного бухгалтера, не «закатали в асфальт» кредиторы в кожаных куртках. «Я всё исправлю, Полечка, я вытащу тебя», — шептал он тогда, пряча мокрые глаза.
Горнозаводск встретил её пёстрыми вывесками. Город изменился. Полина вышла на знакомой остановке. Ноги, отвыкшие от долгой ходьбы на свободе, ныли. Знакомый двор, старая пятиэтажка с облупившейся штукатуркой. Сердце неожиданно забилось где-то в горле, мешая дышать. Она поднялась на третий этаж. Знакомая дверь, обитая дерматином, исчезла. Вместо неё проём закрывал тяжёлый металлический лист, выкрашенный «молотковой» эмалью. Полина нажала кнопку звонка. Мелодичный перелив, совсем не похожий на старое дребезжание. Дверь не открыли. Полина осталась стоять на грязной лестничной площадке. В углу валялись окурки и шелуха от семечек.
Она медленно спустилась вниз, присела на скамейку у подъезда. Осеннее солнце, холодное и равнодушное, светило прямо в глаза. Мимо шли молодые мамы с колясками, стайки подростков с пивом в руках. Жизнь текла своим чередом. В кармане одиноко лежали пятьсот рублей. Хватит, чтобы доехать до вокзала и ночевать в зале ожидания на креслах, пока милиция не выгонит.
— Полечка, ты что ли?
Голос был визгливый, знакомый. Полина подняла голову. Перед ней стояла женщина в ярко-синей пуховке и сапогах на шпильках, которые явно жали икры. Марина, бывшая коллега по процедурному кабинету. Они вместе работали в третьей городской больнице, пока жизнь не сделала крутой поворот.
— Здравствуй, Марин, — тихо ответила Полина.
— Мать честная! — Марина всплеснула руками, звеня дешёвыми браслетами. — Выпустили! А я смотрю, сидит кто-то, вроде знакомая, а вроде и тень. Ты ж худая стала, одни глаза остались. Давай, вставай, нечего тут скамейку полировать. Пошли ко мне, я тут рядом.
— Ешь, давай, там-то тебя, поди, баландой кормили, — тарахтела она. — А мой-то Серёга на север подался, вахтовиком теперь. Деньги шлёт, квартиру вот обставила. А ты как, к Витьке своему ходила?
Полина лишь покачала головой, с трудом проглотив кусок хлеба. Горло свела судорога.
— Вот же гнида, — Марина мгновенно всё поняла. Её лицо стало серьёзным, по-бабьи жалостливым. — Весь город гудел, как он квартиру скинул. Говорили, долги у него карточные были. Игроман он, Полечка. Проиграл. И сбежал.
Полина отложила бутерброд. Руки дрожали мелкой, противной дрожью, которую не унять.
— Мне работа нужна, Марин. Жить негде.
— Работа… — Марина задумчиво пожевала губу. — В больницу тебя не возьмут, сама понимаешь. Главврач новый, строгий. Ему уголовный элемент не нужен. Санитаркой, если только, да и то копейки, на съём угла не хватит.
Она замолчала, побарабанив пальцами с длинными накладными ногтями по клеёнке стола.
— Слушай, — Марина вдруг оживилась, глаза её хищно блеснули. — Есть вариант, но работа собачья, не каждый выдержит.
— Я любую выдержу, — глухо сказала Полина.
— Есть у нас тут царёк местный, Аркадий Ильич Баринов. Знаешь, трубный завод под себя подмял ещё в девяносто восьмом. Денег — куры не клюют. Дом за городом, дворец настоящий, с охраной, с забором в три метра. И что ему нужно? Ему — ничего. Сыну его нужно. Глебу. Слышала, может, года два назад авария была страшная на объездной? Джип в лепёшку, а самого Глеба по частям собирали. Позвоночник перебит, ноги не ходят.
Марина понизила голос, словно Аркадий Ильич мог услышать её через стены панельной хрущёвки.
— Парень молодой, двадцать шесть всего, но характер — дьявол во плоти. Злой, как цепная собака. От него сиделки бегут через три дня — он в них тарелками кидается, матом кроет, издевается. Последняя девка в слезах ушла. Сказала: «За любые деньги не вернусь». А платят там очень хорошо. И жильё дают, и кормёжка барская. Только он тебя сожрать попытается, — предупредила Марина. — Он всех жрёт. Ненавидит весь свет за то, что в коляске сидит. Справишься?
Полина посмотрела на свои руки. Кожа огрубела от стирки в ледяной воде. Ногти коротко острижены. Эти руки умели ставить капельницы вслепую, успокаивать буйных в приёмном покое, умели три года шить рукавицы по норме выработки.
— Справлюсь, — сказала она. — Терять мне всё равно нечего. Звони.
На следующее утро за ней приехала машина. Не просто такси, а чёрный, отполированный до блеска джип «Лэнд Крузер». Водитель, молчаливый шкаф в кожанке, даже не вышел, чтобы помочь открыть дверь. Полина села на заднее сиденье, стараясь не пачкать бежевую кожу своим пальто. Они выехали за город. Мимо проплывали унылые осенние поля, почерневшие дачи, остовы брошенных коровников. И вдруг среди этой разрухи, как мираж, возник посёлок Сосновый Бор. Высокие заборы из красного кирпича, видеокамеры, шлагбаумы — отдельное государство внутри нищей страны. Особняк Баринова напоминал средневековый замок, скрещённый с евроремонтом: башенки, кованые решётки, огромные окна. Во дворе рычал, натягивая цепь, огромный алабай.
В холле было тихо и гулко. Пол выложен мрамором, на стенах — картины в тяжёлых золочёных рамах. Пахло дорогой полиролью и почему-то лекарствами. Тонкий, едва уловимый запах болезни, который не перебить никакими ароматизаторами.
Навстречу вышел сам хозяин. Он опирался на трость с серебряным набалдашником, хотя выглядел крепким, как старый дуб.
— Ты что ли от Марины? — Голос у него был густой, басовитый.
— Я Полина.
Она стояла прямо, руки по швам. Тюремная привычка.
— Справка есть, что здорова. Медицинской книжки нет. Есть справка об освобождении.
Баринов хмыкнул, подошёл ближе, заглянул ей в лицо.
— Сидела, значит? За что?
— Статья 160. Растрата.
— Бухгалтерша что ли?
— Медсестра.
— Ну-ну.
Он обошёл её кругом, оценивая, как лошадь на ярмарке.
— Глеб, сын мой, — сложный человек. Травма у него не только тела, но и души. Он может нахамить, может ударить. Мне нужна не просто сиделка, которая горшки выносит. Мне нужен человек, который не сломается. У тебя вид битый. Жизнь побила.
— Побила, Аркадий Ильич.
— Это хорошо. Битые они крепче. Значит так. Испытательный срок — неделя. Если выдержишь — оформим. Плачу наличными. Проживание здесь, в комнате прислуги. Выходной — раз в две недели. Согласна?
— Согласна.
— Тогда пошли. Познакомлю с пациентом.
Они поднялись на второй этаж. Широкая лестница, ковры, поглощающие звук шагов. Аркадий Ильич толкнул тяжёлую дубовую дверь. Комната была погружена в полумрак. Тяжёлые портьеры были задернуты, хотя на улице был день. Воздух спёртый, тяжёлый. В центре комнаты, в современном инвалидном кресле, сидел молодой человек. Он сидел спиной к двери, уставившись в тёмный экран выключенного телевизора.
— Глеб, — позвал отец. В голосе властного хозяина завода вдруг проскользнули просительные, почти виноватые нотки. — Я привёл новую сиделку. Её зовут Полина.
Кресло резко развернулось. Глаза у парня были чёрные, горящие, полные злой и отчаянной тоски. Глеб даже не посмотрел на отца. Он сверлил взглядом Полину.
— Тётка с вокзала. Пап, ты где их находишь? На помойке?
— Глеб, прекрати, — устало сказал Аркадий Ильич.
Полина молчала. Она смотрела на него не как на хамского мажора, а как на диагноз. Взгляд профессионала: расширенные зрачки, тремор рук, нездоровая бледность. «Ему больно, — поняла она. — Больно физически и невыносимо страшно».
— Я Полина Андреевна, — спокойно сказала она, делая шаг вперёд. — Я буду заниматься вашей гигиеной, массажем и приёмом лекарств.
— Да неужели? — Глеб схватил со стола тяжёлый хрустальный стакан с недопитым соком и, не размахиваясь, швырнул его в сторону Полины. Стакан пролетел в сантиметре от её виска и с грохотом разбился о стену, обдав обои оранжевыми брызгами.
Аркадий Ильич дёрнулся, хотел что-то крикнуть, но Полина его опередила. Она даже не моргнула, лишь медленно наклонилась, подняла крупный осколок стекла и положила его на стол рядом с рукой Глеба.
— Сок был апельсиновый. Пятна трудно выводятся, — ровным голосом произнесла она. — Вам придётся подождать с обедом, пока я не уберу. Иначе вы можете порезать шины колёс. А новые покрышки на такую модель, я полагаю, достать сложно.
Глеб замер. Он ожидал крика, слёз, испуга. Он привык, что его боятся. Но эта серая, невзрачная женщина смотрела на него как на пустое место или как на сломанный прибор, который нужно починить. В его глазах мелькнул интерес. Злой, холодный интерес хищника, встретившего достойную жертву.
Глава 1. Серая
Аркадий Ильич вышел в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Полина осталась одна в комнате с чужим покалеченным сыном. Глеб смотрел на неё исподлобья, не отводя взгляда, словно надеялся, что она исчезнет, испарится, как предыдущие.
Полина не исчезла. Она спокойно оглядела комнату, отметив про себя, где лежат вещи, где стоит медицинская кровать, а где — коляска. Осколки стакана разлетелись по полу, и самый крупный лежал у ножки стола, поблёскивая гранями на тусклом свете, просачивавшемся сквозь щель между портьерами.
— Вы меня слышите? — резко спросил Глеб. Голос у него был сорванный, хриплый, словно он много кричал в пустоту. — Я к тебе обращаюсь.
— Слышу, — ответила Полина, не повышая тона. Она присела на корточки и начала собирать осколки. Движения её были неторопливые, размеренные, без лишней суеты.
— Слышишь, значит. И что ты тут делаешь? — Глеб подался вперёд в коляске, цепляясь пальцами за подлокотники. — Деньги папашины считаешь? Думаешь, вытерпишь недельку, получишь свои грязные бумажки и свалишь, как та дура из прошлого раза?
Полина аккуратно сложила крупные осколки в горсть, поднялась и высыпала их в мусорную корзину, стоящую у письменного стола. Затем нашла в углу веник и совок. Всё это время она не произнесла ни слова.
— Ты немая, что ли? — Глеб усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья. — Или устав на лбу написано: с пациентами не разговаривать?
— Вы хотите, чтобы я с вами разговаривала? — Полина подмела мелкие осколки, стараясь не пропустить ни одного. — Или вы хотите, чтобы я ушла? Решите для себя, Глеб Аркадьевич, потому что и то, и другое одновременно невозможно.
Глеб замолчал. Он откинулся на спинку коляски, прикрыл глаза. Лицо его было бледным, под глазами залегли тёмные круги — верный признак того, что он давно не спал нормально. Полина вымела сор в совок, высыпала в мусорную корзину и поставила веник на место, которое нашла сама — в углу за дверью.
— Сейчас я вымою пятна на стене, — сказала она, возвращаясь в комнату. — И вы сможете пообедать. Что вы обычно едите?
— Ничего я не ем.
— Вы не едите, или вам не подают?
Глеб открыл глаза, и в них мелькнуло удивление. Никто из сиделок не спрашивал его об этом. Они приносили подносы, уговаривали, упрашивали, а потом уходили с полными тарелками, вздыхая о том, какой он тяжёлый больной.
— Подают. Я не ем.
— Почему?
— А тебе какое дело?
Полина подошла к портьерам и резким движением раздвинула их. Свет хлынул в комнату, жёлтый, осенний, холодный. Глеб зажмурился, выставил вперёд руку, словно защищаясь.
— Зачем ты это сделала? — заорал он. — Закрой сейчас же!
— Вам нужен свет, — спокойно сказала Полина. — У вас витамина Д не хватает, потому что вы не бываете на солнце. Отсюда слабость, плохой сон и раздражительность. Я принесу влажную тряпку, вымою стену, а вы пока подумайте, что будете есть на обед. Если вы не выберете, принесут то, что принесут.
Она вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Глеб остался сидеть под лучами холодного солнца, которое он так ненавидел, потому что оно напоминало ему о том мире, который остался за окном, мире, где люди ходят своими ногами.
В коридоре Полина нашла Аркадия Ильича. Он стоял у лестницы, опираясь на трость, и смотрел на неё с любопытством.
— Не выгнала? — спросил он.
— Нет, — ответила Полина. — Мне нужна тряпка и средство для мытья стен. Апельсиновый сок оставляет следы.
Аркадий Ильич хмыкнул и кивнул на дверь в конце коридора.
— Там хозяйственная комната. Бери что нужно. И скажи повару, пусть приготовит ему рисовый суп и котлету на пару. Он в последнее время только это и ел, и то через раз.
— Я спрошу у него, что он хочет, — ответила Полина. — Если он откажется выбирать, тогда буду знать, что ему всё равно. А если выбирает, значит, ему не всё равно.
Аркадий Ильич посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул и начал спускаться по лестнице. Полина слышала, как его шаги затихают внизу, как открывается входная дверь, как заводится мотор машины. Хозяин уехал.
Она нашла хозяйственную комнату, взяла тряпку и пузырёк с жидкостью для мытья стёкол. Вернулась в комнату Глеба, молча вымыла стену, на которой остались оранжевые разводы. Глеб следил за каждым её движением, но не проронил ни слова.
Когда пятна исчезли, Полина вышла, унесла тряпку, вымыла руки и спустилась на кухню. Повар, пожилая женщина с усталым лицом, сидела за столом и пила чай.
— Глеб Аркадьевич будет обедать, — сказала Полина. — Что у вас есть?
Повар удивлённо подняла брови.
— Он что, согласился?
— Он пока не согласился. Но я спрошу, что он хочет. А вы скажите, что есть.
— Есть суп рисовый, есть котлеты паровые, есть пюре картофельное, есть кисель, — перечислила повар. — Но он ничего этого не ест. Вернее, ел раньше, а теперь не ест.
— Спасибо, — сказала Полина и вернулась наверх.
Глеб сидел в той же позе, в какой она его оставила. Руки его лежали на подлокотниках, пальцы были сжаты в кулаки.
— Я спускалась на кухню, — сказала Полина, входя в комнату. — Повар сказала, что есть рисовый суп, паровые котлеты, картофельное пюре и кисель. Что вы выберете?
Глеб молчал, глядя в окно.
— Если вы не выберете, я принесу всё понемногу, — продолжила Полина. — Но лучше, если вы скажете сами.
— А если я скажу, что не хочу есть?
— Тогда я принесу кисель. Хоть что-то жидкое должно быть в вашем желудке, иначе лекарства будут его разъедать.
Глеб резко повернул голову, и в глазах его снова вспыхнула злоба.
— Ты что, врач? Ты медсестра, и та без книжки. Или ты забыла, что в справке об освобождении написано? Растрата. Ты деньги воровала, Полина Андреевна. И теперь пришла воровать моё время и папашины деньги.
Полина не отвела взгляда.
— Воровала, — тихо сказала она. — Было дело. Три года отсидела. А теперь я здесь, и я буду делать свою работу. Если вы хотите уволить меня — позвоните отцу. Он оставил свой номер?
Глеб опешил. Он привык, что сиделки оправдываются, плачут, просят остаться. Эта же предлагала уволить её сама.
— Убирайся, — сказал он, но голос его уже не был уверенным.
— Я уберусь, когда выполню свои обязанности, — ответила Полина. — Я должна вас покормить, провести гигиенические процедуры и сделать массаж, чтобы не было пролежней. После этого я уйду в свою комнату. Если вы захотите позвонить отцу и пожаловаться, я дам вам телефон.
Она вышла, снова оставив дверь открытой. Спустилась на кухню, взяла поднос, поставила на него тарелку рисового супа, стакан киселя и ложку. Повар смотрела на неё с недоумением, но ничего не спросила.
Когда Полина вернулась, Глеб всё так же сидел у окна. Она поставила поднос на стол, придвинула его к коляске.
— Ешьте, — сказала она. — Я подожду.
— Я не могу есть эту бурду, — сквозь зубы процедил Глеб.
— Можете. Вы ели это раньше, повар сказала. Значит, можете и сейчас.
Она села на стул у стены, сложила руки на коленях и замерла. Глеб смотрел на неё, потом переводил взгляд на поднос. Молчание затянулось. В комнате было слышно только, как за окном ветер шевелит ветки деревьев.
— Ты правда не боишься? — спросил он наконец. — Все боятся. Отец боится, что я наложу на себя руки. Врачи боятся, что я умру. Сиделки боятся, что я их убью. А ты? Ты чего боишься?
Полина подумала.
— Я боюсь опоздать на автобус, — сказала она. — И боюсь, что у меня не хватит денег на хлеб. Всё остальное я уже пережила.
Глеб усмехнулся, и в этот раз в усмешке не было злобы. Было удивление, смешанное с чем-то ещё, чему Полина не сразу нашла название.
Он взял ложку. Рука его дрожала, и суп расплёскивался по краям тарелки, но он поднёс ложку ко рту и проглотил. Потом ещё раз и ещё. Полина не смотрела на него, она смотрела в окно, на голые ветки, на серое небо, на далёкую кромку леса.
— Ты чего сюда пришла? — спросил Глеб, доедая суп. — Денег захотела? Или кров над головой?
— И того, и другого, — честно ответила Полина. — И третьего. Мне нужно место, где я могу работать, не оглядываясь на справку об освобождении. Здесь на неё не смотрят. Здесь смотрят на то, выдержишь ты или нет.
— И выдержишь?
— Посмотрим.
Глеб отставил пустую тарелку и взял стакан с киселём. Пил он медленно, маленькими глотками, словно привыкая к вкусу, который забыл.
— У тебя есть кто? — спросил он, ставя стакан на поднос.
— Нет, — сказала Полина. — Никого.
— И поэтому ты не боишься. Потому что терять нечего.
— Может быть.
Она встала, убрала поднос, вытерла стол влажной тряпкой, которую принесла с собой. Глеб следил за её движениями, и в глазах его постепенно угасал огонь злобы, уступая место чему-то другому — усталости, может быть, или первому ростку уважения.
— Теперь массаж, — сказала Полина. — Я разомну вам спину и ноги. Это будет больно, но нужно делать, чтобы мышцы не атрофировались.
— Делай, — сказал Глеб и закрыл глаза. — Всё равно хуже уже не будет.
Она подошла к нему, помогла перелечь на кровать. Он был лёгким, слишком лёгким для мужчины его роста — мышцы, лишённые движения, высыхали, превращаясь в жёсткие тяжи. Полина принялась разминать его спину, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждый бугорок, где когда-то была живая плоть.
Глеб молчал, только иногда тяжело вздыхал, когда её пальцы находили особенно болезненные места. Полина работала молча, сосредоточенно, вспоминая приёмы, которым её учили в училище, и те, которым она научилась на зоне, массируя спины сокамерницам, чтобы они могли уснуть после тяжёлого дня.
— Ты сильная, — неожиданно сказал Глеб. — Не руками. Ты вся сильная. Из чего тебя сделали?
— Из того же, из чего и всех, — ответила Полина. — Из кожи да костей. Только у меня кости крепче.
Она закончила массаж, помогла ему снова сесть в коляску. Глеб смотрел на неё устало, но спокойно.
— Ладно, — сказал он. — Оставайся. Посмотрим, сколько ты продержишься.
— Я никуда не собираюсь уходить, — ответила Полина, убирая полотенце, которым прикрывала его во время массажа.
Она сложила всё на место, проверила, чтобы у него под рукой были вода и звонок, которым можно было её вызвать. Потом вышла в коридор и закрыла за собой дверь.
В коридоре было тихо. Где-то внизу гремела посудой повар, за окном завывал ветер. Полина прошла в комнату, которую ей выделили, — маленькую, с узкой кроватью, тумбочкой и вешалкой для одежды. Села на кровать, положила руки на колени.
Она вспомнила, как три года назад входила в другую комнату, в своей квартире, где остались её вещи, её книги, её жизнь. Как открывала шкаф, выбирала, что взять с собой в колонию. Как закрывала дверь, зная, что Виктор вернётся вечером, сядет на диван и заплачет. Она думала, что он будет ждать. Она думала, что она нужна.
Здесь, в этом чужом доме, в комнате, где пахло лекарствами и полиролью, она поняла, что не нужна никому, кроме себя. И этого было достаточно, чтобы остаться.
Полина легла на кровать, не раздеваясь, положила руки под голову и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И она будет делать свою работу.
Первая неделя пролетела как один долгий день, растянутый на семь частей. Полина просыпалась в шесть утра, умывалась ледяной водой из крана в своей маленькой комнате и шла на кухню. Повар Таисия Петровна встречала её молчаливым кивком и ставила на поднос завтрак. Глеб обычно спал до девяти, и у Полины было время выпить чаю, перечитать старые газеты, которые остались в столовой, или просто посидеть у окна, глядя, как сад за домом медленно теряет последние листья.
В первый день, когда она вошла в комнату Глеба с подносом, он встретил её привычной усмешкой.
— Не сбежала ещё?
— Нет, — ответила Полина, ставя поднос на стол. — Вы не звонили отцу, чтобы меня уволить. Значит, я пока нужна.
— Я просто забыл, — сказал Глеб, но взял ложку и начал есть кашу без обычных споров.
На третий день он попытался снова испытать её. Когда Полина приступила к массажу, он резко дёрнулся, схватил её за запястье и сжал так, что побелели костяшки.
— Тебе не надоело? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Каждое утро одно и то же. Поднос, массаж, таблетки, поднос. Ты как робот. Или тебе всё равно, что ты делаешь?
Полина не стала вырывать руку. Она спокойно посмотрела на его пальцы, потом перевела взгляд на его лицо.
— Мне не всё равно. Но мне не привыкать к однообразию. Три года подъём в шесть, отбой в десять, работа от звонка до звонка. Это проще, чем жить на воле, где каждый день приходится решать, что делать дальше.
Глеб медленно разжал пальцы.
— На воле, — повторил он с насмешкой. — Ты говоришь, как зек.
— Я и есть зек, — сказала Полина, начиная разминать его плечи. — Вы это знаете. Ваш отец знает. Все знают. Я не скрываю.
— И не стыдно?
— Стыдно было в первый день, когда надели робу. А потом прошло. Когда каждый день одно и то же, стыд выветривается. Остаётся только дело.
Она работала молча несколько минут, чувствуя, как мышцы постепенно расслабляются под её пальцами. Глеб молчал, и это молчание было другим — не враждебным, а скорее задумчивым.
— Расскажи, — вдруг сказал он. — Как там было? В вашем… в этом месте.
— Нечего рассказывать, — ответила Полина. — Серые стены, серые лица, серое время. Вы лучше расскажите, что вы любили делать до аварии.
Глеб напрягся, и она почувствовала, как под её руками снова вздулись жёсткие бугры мышц.
— Не хочу.
— Тогда не надо, — легко согласилась Полина. — Я спрошу в другой раз.
Она ждала три дня, прежде чем спросить снова. За это время они выработали негласный распорядок: утром завтрак, потом гигиенические процедуры, потом массаж, потом чтение. Глеб сначала отказывался от книг, но потом согласился, когда Полина принесла старый журнал о рыбалке, найденный в библиотеке дома.
— Ты что, думаешь, меня это интересует? — спросил он, листая страницы.
— Не знаю, — ответила Полина. — Я не умею угадывать чужие желания. Я могу только предлагать.
Он читал сам, пока она меняла постельное бельё и проветривала комнату. Полина старалась не смотреть на него, когда он читал, потому что в эти минуты лицо его становилось другим — спокойным, почти безмятежным, как у человека, который на время забыл о своей боли.
На шестой день, когда она делала ему массаж ног, разминая онемевшие икры, Глеб вдруг спросил:
— А у тебя что было до того, как ты… ну, села?
— Обычная жизнь, — ответила Полина. — Училище, больница, работа в процедурном кабинете. Потом замужество.
— И муж?
— Был.
— А теперь?
Полина замерла на секунду, потом продолжила растирать его ногу.
— Теперь нет.
— Ушёл?
— Ушёл.
Глеб хмыкнул.
— Все бабы дуры. Всегда верят, что мужик их будет ждать. А мужик — он как собака: пока тепло и сытно, он рядом. А как холодно стало — сбежал.
Полина ничего не ответила. Она сосредоточенно работала, чувствуя, как под её пальцами оживают затекшие мышцы. Глеб смотрел на её склонённую голову, на седую прядь, выбившуюся из пучка, на её руки — сильные, с коротко остриженными ногтями и тонкими шрамами на пальцах.
— Откуда это? — спросил он, кивнув на шрамы.
— Швейная машина, — коротко ответила Полина. — Рукавицы шили. Норма была большая, спешила. Иголка прошла насквозь.
— Больно было?
— Больно. Но не так, как от другого.
Она не стала уточнять, от какого другого, и Глеб не стал спрашивать. В этот день он впервые помог ей, когда она переворачивала его на бок — сам напряг руки, насколько мог, облегчая ей работу.
На восьмой день Полина пришла к нему после обеда. Таисия Петровна испекла пирог с яблоками, и Глеб съел кусок с удовольствием, чего не случалось уже давно. После еды он задремал, и Полина тихо вышла, оставив его отдыхать.
Она спустилась вниз, в свою комнату, чтобы переодеть блузку — воротник натирал шею. Сняла с себя, достала из небольшого узелка чистую, разгладила руками. На дне узелка лежала старая фотография, выцветшая на солнце, с загнутыми краями. Полина взяла её в руки, посмотрела на снимок. Виктор стоял на фоне голубого неба, улыбался, щурясь от солнца. Она сама снимала его тогда, в парке, за месяц до того, как всё рухнуло.
Она сунула фотографию в карман блузки, надела её и поднялась наверх. Глеб уже проснулся и сидел у окна, глядя на сад.
— Ты чего уходила? — спросил он, не оборачиваясь.
— Переоделась.
Полина подошла к столу, чтобы убрать посуду, и в это время фотография выскользнула из кармана и упала на пол, прямо перед коляской. Глеб наклонился, подхватить её сам он не мог, но успел рассмотреть.
— Это кто? — спросил он, глядя на упавший снимок.
Полина нагнулась и подняла фотографию.
— Никто, — сказала она, пряча её обратно в карман.
— Муж?
— Не ваше дело, Глеб Аркадьевич.
— Твой муж, — повторил он уверенно. — Тот, который сбежал. И ты до сих пор его носишь. Глупая.
Полина промолчала, складывая тарелки на поднос.
— Он же бросил тебя, — продолжал Глеб, и в голосе его снова прорезалась та злая насмешка, которая была в первые дни. — Подставил, а ты за него села. И теперь сидишь здесь, с калекой, и таскаешь его рожу в кармане. Ты что, надеешься, что он вернётся? Или ты просто дура, которая не может выкинуть из головы того, кто её предал?
Полина остановилась. Поднос в её руках дрогнул, но она поставила его на место, ровно, не звякнув тарелками.
— Вы ничего не знаете, — тихо сказала она.
— А что тут знать? — Глеб усмехнулся. — Мужик нашёл бабу, которая на всё согласна, и использовал её. А теперь ты тут страдаешь, носишь его карточку, как святыню. Жалко смотреть.
Он ждал, что она расплачется, или ударит, или выбежит из комнаты. Все предыдущие сиделки так и делали, когда он задевал их за живое. Но Полина не заплакала. Она медленно опустилась на стул у стены и посмотрела на Глеба долгим, тяжёлым взглядом.
— Вы правы, — сказала она. — Он меня бросил. Я знала, что он бросит, ещё когда подписывала те бумаги. Знала, но подписала. Потому что боялась, что его убьют. А меня — нет. Меня никто не тронул бы. Я баба, меня в тюрьму, а его — в могилу. И я выбрала его жизнь.
— Глупо, — сказал Глеб, но в голосе его уже не было прежней злобы.
— Глупо, — согласилась Полина. — Но я так решила. А потом, когда я сидела, я думала, что он ждёт. Что он придёт на свидание, напишет письмо. Но он не пришёл. И не написал. И я знала, что он не придёт. Но всё равно ждала.
Она помолчала, глядя в окно, на серое небо, которое уже неделю не давало солнца.
— Знаете, Глеб Аркадьевич, бывает так, что легче быть жертвой, чем взять на себя ответственность. Легче сказать: я страдаю, я жду, я надеюсь — и ничего не делать. Потому что если ты перестаёшь быть жертвой, то нужно начинать жить заново. А это страшно.
Глеб смотрел на неё, и лицо его медленно менялось. Он вдруг увидел в этой женщине не сиделку, не бывшую зечку, не серую тень, которую можно унижать и прогонять. Он увидел человека, который сделал выбор и теперь расплачивается за него каждый день.
— А сейчас? — спросил он. — Ты теперь не жертва?
Полина покачала головой.
— Не знаю. Я здесь. Я делаю свою работу. Я не думаю о том, что было. Я думаю о том, что будет завтра. Нужно сменить повязки, проветрить комнату, сделать зарядку для ваших рук. Это и есть жизнь.
Она встала, взяла поднос и направилась к двери.
— Подожди, — окликнул её Глеб.
Полина обернулась.
— Тот пирог, с яблоками, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Скажи Таисии, что он вкусный. И пусть завтра сделает такой же.
— Хорошо, — сказала Полина и вышла.
В коридоре она остановилась, прислонившись спиной к стене. В груди саднило, как после долгого бега. Она достала из кармана фотографию, посмотрела на неё долгим взглядом, потом разорвала пополам, ещё раз и ещё, пока маленькие клочки не посыпались в мусорное ведро, стоящее в углу.
Вечером, когда Полина пришла пожелать Глебу спокойной ночи, он спросил:
— Ты выбросила?
— Выбросила.
— И как? Легче стало?
— Нет, — честно ответила Полина. — Но теперь не на что смотреть.
Глеб усмехнулся, но усмешка вышла грустной.
— Знаешь, Полина Андреевна, ты странная. Я тебя унижаю, я ору на тебя, а ты всё равно делаешь своё дело. Почему?
— Потому что я вам нужна, — просто сказала Полина. — Вы не можете без меня. И я это знаю. А когда знаешь, что ты нужен, легче прощать.
Она выключила свет и вышла, оставив дверь приоткрытой, как он теперь просил — чтобы слышать, если он позовёт.
Глеб долго лежал в темноте, глядя в потолок. Он думал о том, что эта женщина, которую он пытался сломать, оказалась крепче его самого. И от этого становилось и обидно, и спокойно одновременно.
За окном начинался дождь. Капли барабанили по стёклам, смывая последние грязные листья с веток клёна. Глеб закрыл глаза и впервые за долгое время уснул без снотворного.
Утро началось с шума машин за окном. Полина вышла из своей комнаты и увидела во дворе два внедорожника с затемнёнными стёклами. Возле них суетились водители, открывая багажники, откуда извлекли несколько больших коробок и длинный металлический кейс. Аркадий Ильич стоял у крыльца, разговаривая с высоким молодым человеком в дорогом пальто и начищенных ботинках. Незнакомец держался уверенно, с той особой надменностью, которая бывает у столичных врачей, привыкших, что их слово здесь закон.
Полина хотела незаметно пройти на кухню, но Аркадий Ильич заметил её и махнул рукой.
— Полина, подойди.
Она подошла, остановилась на нижней ступеньке, сложив руки перед собой.
— Это профессор Масленников, — сказал Аркадий Ильич, кивнув на молодого человека. — Ведущий реабилитолог из Москвы. Привёз новейшую аппаратуру для Глеба. Экзоскелет, слышала о таком?
— Слышала, — тихо ответила Полина.
Профессор Масленников оглядел её с лёгким пренебрежением, скользнув взглядом по простой блузке, дешёвой юбке, заштопанным туфлям.
— Это сиделка? — спросил он у Аркадия Ильича, не обращаясь к Полине.
— Да, — ответил тот. — Полина Андреевна хорошо справляется, сын пошёл на поправку.
— На поправку? — Масленников усмехнулся тонкими губами. — Аркадий Ильич, вы должны понимать, что ваш сын — это не котёнок, которого можно выходить компрессами. У него травма позвоночника. Без серьёзной аппаратуры, без современной методики… — он сделал паузу, многозначительно подняв бровь. — Впрочем, я сам всё объясню Глебу Аркадьевичу. Если он, конечно, способен воспринимать информацию.
— Он способен, — сказала Полина.
Масленников посмотрел на неё с удивлением, словно заговорила мебель.
— Простите?
— Он способен воспринимать информацию, — повторила Полина ровным голосом. — У Глеба Аркадьевича нет когнитивных нарушений. Он всё понимает и всё слышит.
Аркадий Ильич кашлянул в кулак, пряча улыбку. Масленников нахмурился, но спорить не стал.
— Тем лучше, — сухо сказал он. — Тогда не будем терять времени.
Они поднялись наверх. Масленников шёл впереди, Аркадий Ильич за ним, опираясь на трость. Полина замыкала шествие, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Она уже знала, как Глеб реагирует на врачей, которые говорят о нём в третьем лице, будто его нет в комнате.
Когда они вошли, Глеб сидел у окна. Последние дни он стал чаще просить раздвигать шторы, и теперь комната была залита серым осенним светом. Он держал в руках журнал, который Полина принесла накануне, но, услышав шаги, отложил его и повернулся.
— Глеб, — начал Аркадий Ильич бодрым голосом, — я пригласил профессора Масленникова. Он специалист высочайшего класса. Привёз тебе… ну, ты сам увидишь.
Масленников подошёл ближе, не дожидаясь приглашения. Он осмотрел Глеба быстрым, оценивающим взглядом, потом обернулся к коробкам, которые внесли следом двое крепких парней в форме.
— Глеб Аркадьевич, — заговорил профессор, и голос его звучал громко, будто он обращался к глуховатому старику. — Мы привезли вам новейшую систему вертикализации. Экзоскелет. Это устройство позволит вам стоять, а в перспективе — ходить. Но для этого нужна дисциплина, строгое выполнение моих инструкций и, конечно, желание. Есть у вас желание?
Глеб молчал, глядя на него тяжёлым взглядом.
— Я спрашиваю, есть ли у вас мотивация к восстановлению? — повторил Масленников, чуть повышая голос.
— Не ори, я не глухой, — сказал Глеб.
Масленников опешил. Аркадий Ильич сделал шаг вперёд, примирительно подняв руку.
— Глеб, профессор хочет помочь…
— Помочь? — Глеб перевёл взгляд на отца. — Ты опять купил какую-то дорогую игрушку, чтобы успокоить свою совесть? Экзоскелет ему подавай! А на кой он мне? Чтобы я стоял перед тобой, как солдатик, и доказывал, что я ещё живой?
— Глеб Аркадьевич, — встрял Масленников, теряя терпение, — ваше состояние требует активных действий. Если вы будете продолжать лежать и киснуть, никакое лечение не поможет. У вас атрофия мышц, контрактуры суставов, я смотрю на ваши руки — тремор, слабость. Это запущенный случай. Но экзоскелет может…
— Запущенный? — перебил Глеб. Голос его стал тихим, и это было страшнее крика. — Ты называешь меня запущенным случаем? Ты, который первый раз меня видишь? Где ты был год назад, когда меня собирали по частям? Где ты был, когда я тут гнил заживо?
— Я приехал, как только получил приглашение, — холодно ответил Масленников. — И я здесь не для того, чтобы выслушивать ваши истерики. Я предлагаю конкретную помощь. Экзоскелет — это не игрушка, это шанс. Но если вы отказываетесь…
— Шанс! — заорал Глеб, и лицо его налилось краской. — Все вы мне даёте шансы! Папаша покупает шансы, доктора прописывают шансы, а я сижу в этой коляске и смотрю, как вы все на мне зарабатываете! Я для тебя, — он повернулся к отцу, — экспонат для галочки! Чтобы перед партнёрами хвастаться: я сына лечу, я его не бросил!
— Глеб, прекрати! — голос Аркадия Ильича дрогнул.
— Не указывай мне! — Глеб схватил со стола тяжёлую керамическую вазу с сухоцветами, ту самую, которую поставила Полина на прошлой неделе, чтобы в комнате было уютнее. — Все вы тут собрались! Врач столичный, папаша-благодетель, сиделка-зэчка! Смотреть на меня приехали? На калеку смотреть?
— Глеб Аркадьевич, — тихо сказала Полина, делая шаг вперёд.
Но было поздно. Глеб с силой швырнул вазу в стену, целясь туда, где никто не стоял, но осколки разлетелись во все стороны. Один острый край чиркнул Полину по предплечью, и она почувствовала жгучую боль. Кровь хлынула мгновенно, пропитывая светлую ткань блузки, заливая рукав, капая на пол.
Масленников отшатнулся, прикрывая лицо руками. Аркадий Ильич замер, глядя на рану Полины, потом перевёл взгляд на сына.
— Убрать! — закричал он, поворачиваясь к дверям, где стояли охранники. — Убрать его в другую комнату! Немедленно!
Охранники двинулись было вперёд, но Полина подняла руку, останавливая их. Левый рукав её блузки был тёмен от крови, капли падали на мраморный пол, но она не обратила на это внимания. Она смотрела на Глеба, который вдруг обмяк в коляске, глядя на её окровавленную руку расширенными глазами.
— Не надо, — сказала Полина тихо, но твёрдо. — Не надо его трогать.
Она подошла к Глебу. Каждый её шаг оставлял на полу красный след. Глеб смотрел на неё, и в его взгляде смешались ужас, злость и что-то ещё, похожее на отчаяние.
— Я не хотел, — прошептал он. — Я не в тебя…
Полина остановилась напротив него. Правая рука её была чистой, левая висела вдоль тела, и кровь стекала с пальцев на пол. Она смотрела на него долгих три секунды, а потом размахнулась и со всей силы удала его по щеке.
Звук получился звонким, неестественно громким в мёртвой тишине комнаты. Глеб мотнул головой, на щеке его проступило красное пятно. Он замер, не дыша.
Полина опустила руку. Боль в предплечье пульсировала, но она старалась не показывать этого.
— Это за мою руку, — сказала она ровным голосом, каким обычно говорила с ним, когда меняла повязки или делала уколы. — А теперь слушай.
Она наклонилась к нему, так близко, что он видел каждую морщинку у её глаз, каждую седую прядь, выбившуюся из пучка.
— Ты жив, Глеб Аркадьевич. Пока ты жив — ты человек. Если ты хочешь умереть — убей себя сам, не впутывай меня. Я не для того сюда пришла, чтобы меня резало твоим стеклом. Я пришла работать. Если хочешь жить — учись пользоваться тем, что осталось. Выбирай сейчас.
Глеб смотрел на неё, и губы его дрожали. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но не смог. Впервые в жизни ему нечего было сказать. Никто никогда его не бил. Никто никогда не ставил его перед таким выбором. Отец откупался деньгами, врачи — таблетками, женщины — жалостью. А эта серая, невзрачная женщина с перерубленной рукой требовала, чтобы он выбирал: жизнь или смерть. Сейчас. Здесь.
Он опустил голову. Плечи его затряслись. Из горла вырвался звук, похожий на всхлип, а потом слёзы хлынули из его глаз, и он закрыл лицо руками, уткнувшись в ладони. Он плакал тихо, беззвучно, всем телом, сотрясаясь в коляске, и эти слёзы были страшнее любых его криков.
Аркадий Ильич стоял у двери, не в силах пошевелиться. Масленников сжался в углу, стараясь не привлекать внимания. Охранники замерли на пороге.
Полина выпрямилась. Она повернулась к отцу.
— Мне нужно обработать рану, Аркадий Ильич. У вас есть аптечка?
— Да, да, конечно, — спохватился он. — Там, в ванной, всё есть. Я сейчас…
— Не надо, я сама.
Она вышла из комнаты, стараясь ступать так, чтобы не наследить кровью. В коридоре она прислонилась к стене, пережидая приступ головокружения. Крови было много, слишком много для пореза, но она знала, что глубокие порезы всегда выглядят страшнее, чем есть на самом деле.
В ванной она сняла блузку, промыла рану холодной водой. Края раны разошлись, но до мышцы не достало. Она нашла перекись водорода, пролила, зашипело, зажгло. Наложила повязку, замотала бинтом, стараясь не слишком туго. В зеркале отразилось её лицо — бледное, осунувшееся, но спокойное.
Она надела запасную блузку, которую держала в шкафчике, и вышла. В коридоре её ждал Аркадий Ильич.
— Полина, — начал он тихо, — я не знаю, как извиниться. Это я виноват, я привёз этого… этого профессора. Надо было сначала предупредить, подготовить.
— Ничего, — сказала Полина. — Он успокоится. С ним так нельзя, как этот врач. Нельзя говорить с ним, как с мёртвым. Он не мёртвый.
Аркадий Ильич посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты, Полина, — сказал он, — ты первая, кто это понял. Даже я… я всё время боялся, что он сломается, что он… И поэтому носился с ним, как с хрустальным. А ты его ударила.
— Он выдержит, — сказала Полина. — Он сильнее, чем думает.
Она прошла мимо Аркадия Ильича и спустилась на кухню. Таисия Петровна, увидев её перевязанную руку, всплеснула руками, но Полина попросила просто налить чаю.
— А он? — спросила повар, кивая наверх. — Как он?
— Плачет, — сказала Полина, садясь за стол. — Впервые.
Она отпила чай, чувствуя, как тепло расходится по телу. Голова прошла, руки перестали дрожать. Через полчаса она поднялась наверх.
В комнате Глеба было тихо. Аркадий Ильич и Масленников ушли. Охранники унесли коробки. Осколки вазы кто-то уже убрал, только тёмное пятно на стене напоминало о случившемся.
Глеб сидел в коляске, отвернувшись к окну. Глаза его были красными, лицо опухшим, но он был спокоен.
— Ты вернулась, — сказал он, не оборачиваясь.
— Я не уходила, — ответила Полина, проходя в комнату. — Я перевязала руку и выпила чай. Как вы себя чувствуете?
— Нормально.
Он помолчал, потом повернулся к ней. Взгляд его был уже другим — не злым, не насмешливым, а усталым и почти просящим.
— Полина Андреевна, — сказал он тихо, — простите меня. Я не хотел вас ранить.
— Я знаю, — сказала она. — Вы ни в кого конкретно не целились. Вы просто хотели разбить что-то, чтобы стало легче. Я понимаю.
Она подошла к нему, взяла со стола пустой стакан, который остался после завтрака.
— Завтра, Глеб Аркадьевич, мы начнём заниматься. Без всяких профессоров. Вы будете делать зарядку для рук каждый день, потом я научу вас пересаживаться с кровати в коляску самому. У вас есть силы, вы просто их не используете.
— А экзоскелет?
Полина покачала головой.
— Экзоскелет подождёт. Сначала вы сами должны захотеть встать. Не для отца, не для врачей. Для себя.
Глеб кивнул медленно, словно принимая какое-то важное решение.
— Хорошо, — сказал он. — Делайте со мной что хотите. Только не уходите.
— Я не уйду, — пообещала Полина.
Она подошла к окну и задернула шторы, потому что знала, что после таких дней Глебу нужна темнота и покой.
— Спите, — сказала она. — Завтра будет трудный день.
Глеб послушно закрыл глаза. Полина выключила свет и вышла, оставив дверь приоткрытой, как он любил.
В коридоре она остановилась, прижав перевязанную руку к груди. Рана пульсировала, но внутри было спокойно. Она сделала то, что должна была сделать. И это было правильно.
После того дня в доме наступила тишина. Не та пугающая тишина, когда все замирают в ожидании взрыва, а другая — глубокая, тяжёлая, похожая на сон после долгой болезни. Глеб перестал кричать. Он перестал бросать вещи, перестал требовать, чтобы шторы были задёрнуты, перестал прогонять Полину из комнаты.
Но он не стал и весёлым.
Он просто замолчал. Целыми днями сидел у окна, глядя на голые ветки, на серое небо, на редких птиц, которые прилетали к кормушке, повешенной Таисией Петровной. Иногда он брал журнал, но не читал, а листал, не глядя на картинки. Полина кормила его, делала уколы, проводила массаж, а он позволял всё это, не сопротивляясь, но и не помогая. Его руки безвольно лежали на подлокотниках, и только глаза следили за каждым её движением.
— Вы стали тихим, Глеб Аркадьевич, — сказала она однажды, заканчивая массаж.
— А что мне делать? — ответил он, не глядя на неё. — Кричать ты запретила. Вещи бросать — себе дороже. Я теперь послушный пациент. Радуйся.
— Я не радуюсь, — сказала Полина, убирая полотенце. — Я вижу, что вы не живёте. Вы просто ждёте, когда что-то случится. А ничего не случится, если вы сами не начнёте.
— Что я могу начать? — Глеб повернул к ней голову, и в глазах его мелькнула тень прежней злости. — Руками махать? Я и так машу. Ногами дрыгать? Не получается.
— Вы можете начать хотеть, — спокойно сказала Полина. — Не просто ждать, когда я принесу обед и сделаю укол. А хотеть сделать что-то сами.
Она вышла и вернулась с большим листом бумаги и карандашом. Положила всё перед ним на стол.
— Напишите, что вы хотите.
— Я не умею писать.
— Рукой можете двигать. Значит, можете писать. Напишите одно слово. Самое главное.
Глеб смотрел на чистый лист, на карандаш, потом на Полину.
— Ты думаешь, это поможет?
— Не знаю. Но вы же ничего не теряете.
Он взял карандаш. Рука его дрожала, и первая буква получилась кривой, размазанной. Он написал медленно, выводя каждую чёрточку. Полина не смотрела на лист, она смотрела в окно, давая ему время. Через минуту он отложил карандаш.
— Всё.
Она взяла лист. Там было написано одно слово, детскими, неуверенными буквами: «встать».
— Хорошо, — сказала Полина, кладя лист в карман. — Значит, будем работать над этим.
Она начала с простого — с зарядки для рук. Каждое утро она приносила эспандер, который нашла в шкафу у Аркадия Ильича, и заставляла Глеба сжимать его по двадцать раз. Потом добавила упражнения с лёгкими гантелями, потом — подтягивания на перекладине, укреплённой над кроватью. Глеб делал всё молча, без жалоб, и Полина видела, как с каждым днём его руки становятся сильнее.
Через неделю он сказал:
— Надоело. Давай что-нибудь другое.
— Что именно?
— Не знаю. Книги, что ли. Ты читать умеешь?
— Умею, — ответила Полина. — Что хотите?
— Всё равно. Что-нибудь, чтобы не думать.
Она принесла из библиотеки первый том, который попался под руку, — старый медицинский справочник по реабилитации. Села на стул у окна и начала читать вслух.
— Ты чего это? — удивился Глеб. — Это же скука смертная.
— Вы сказали, чтобы не думать. Вот я и читаю про мышцы, про связки, про восстановление. Вдруг пригодится.
Она читала ровным, спокойным голосом, не торопясь, чётко выговаривая медицинские термины. Глеб слушал сначала с усмешкой, потом с любопытством, а потом начал перебивать вопросами.
— Это что значит — мышечная память?
— Это значит, что мышцы помнят, как работать, даже если долго не работали. Их нужно разбудить.
— И как их будят?
— Упражнениями, массажем, желанием.
— Опять ты про желание.
— А вы без него хотите научиться стоять? Не получится.
На второй неделе она принесла другую книгу — томик Чехова, найденный в той же библиотеке.
— А это зачем? — спросил Глеб.
— Чтобы вы не только про болезни думали.
Она читала рассказы по вечерам, когда основные дела были сделаны. Глеб слушал, закрыв глаза, и иногда на его лице появлялось выражение, которого Полина раньше не видела, — спокойное, почти счастливое.
— Ты хорошо читаешь, — сказал он однажды. — Где научилась?
— В школе. Потом в училище. Потом в больнице читала вслух тяжелобольным. Им было легче засыпать.
— А мне легче.
Она не ответила, но на следующий день принесла ещё книг.
Аркадий Ильич стал приезжать чаще. Раньше он появлялся раз в три-четыре дня, звонил по телефону, разговаривал с врачом, но в комнату к сыну заходил редко — боялся, что Глеб начнёт кричать. Теперь он приезжал каждый день, подолгу стоял в коридоре, прислушиваясь к голосам, доносившимся из комнаты. Голос Полины — ровный, спокойный, и голос Глеба — сначала тихий, потом всё более уверенный.
Однажды, когда Полина вышла в коридор, чтобы взять чистые простыни, Аркадий Ильич остановил её.
— Погоди, Полина.
Она остановилась, держа в руках стопку белья.
— Я хочу тебя спросить, — начал он и замолчал, подбирая слова. — Как он? На самом деле.
— Лучше, — ответила Полина. — Он делает зарядку, ест нормально, спит без снотворного. Вчера сам переложил подушку.
— Я не об этом. Я о другом. Он… он с тобой разговаривает. По-человечески. А со мной он даже здороваться перестал. Что ты с ним делаешь?
Полина посмотрела на хозяина. В его лице она увидела то, чего не замечала раньше, — усталость, обиду и что-то ещё, похожее на ревность.
— Я делаю свою работу, Аркадий Ильич.
— Работу. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я знаю, что работу. Но он к тебе привязался. А я для него — чужой человек. Тот, кто деньги даёт, но не нужен.
— Вы нужны ему, — сказала Полина. — Просто он не умеет это показать. Он боится, что вы видите в нём только больного сына, который требует расходов. Он хочет, чтобы вы видели в нём мужчину.
— Как в тебе?
— Я сиделка. Мне проще. Я не жду от него ничего, кроме выполнения моих указаний. А вы ждёте. И он это чувствует.
Аркадий Ильич долго молчал, потом кивнул и пошёл к лестнице, опираясь на трость.
— Скажи ему, — бросил он уже с верхней ступеньки, — что я… что я им горжусь. Что он держится молодцом.
— Скажу, — ответила Полина.
Она вошла в комнату. Глеб сидел на кровати, опираясь на подушки, и смотрел в окно.
— Отец приходил? — спросил он, не оборачиваясь.
— Приходил. Сказал, что вами гордится.
— Гордится, — повторил Глеб с усмешкой. — Нашё чем гордиться. Сижу тут, как бревно.
— Вы не бревно. Вы человек, который каждый день делает больше, чем вчера.
Глеб повернулся к ней. За прошедшие две недели лицо его изменилось — исчезла болезненная бледность, глаза перестали лихорадочно блестеть, в них появилась спокойная, твёрдая решимость.
— Полина Андреевна, — сказал он, — я хочу попробовать сесть.
— Вы и так сидите.
— Нет. Я хочу сам. Без твоей помощи. С кровати в коляску.
Полина замерла. Это было то, к чему они шли, но она не ожидала, что он решится так скоро.
— Вы уверены?
— Уверен. Ты говорила, что мышцы помнят. Пусть вспомнят.
— Хорошо. — Она подошла к кровати, проверила, как закреплены поручни. — Я поставлю коляску рядом. Вы будете перехватываться руками. Я подстрахую, но помогать не буду. Вы должны сделать это сами.
Глеб кивнул. Она подкатила коляску вплотную к кровати, зафиксировала колёса. Глеб посмотрел на расстояние — всего полметра, но для него это была пропасть.
— Я рядом, — сказала Полина. — Если что — я поймаю.
Он упёрся руками в кровать, подтянул тело ближе к краю. Руки дрожали от напряжения, но он стиснул зубы и перехватился за поручень коляски. Тело повисло между кроватью и коляской, тяжелое, непослушное. Глеб замер, собираясь с силами, потом рванул себя вперёд и рухнул в коляску, больно ударившись боком о подлокотник.
— Есть! — выдохнул он и откинулся на спинку, тяжело дыша.
Полина стояла рядом, готовая подхватить, но не притронулась к нему.
— Молодец, — сказала она.
Глеб поднял на неё глаза. В них стояли слёзы — не от боли, не от жалости к себе, а от неожиданной, острой радости.
— Я сделал это, — прошептал он. — Сам.
— Сделали, — подтвердила Полина. — Теперь будет легче. Каждый раз понемногу.
Она подошла к окну, раздвинула шторы. Вечернее солнце, холодное и яркое, залило комнату золотым светом. Глеб щурился, но не отворачивался.
— Полина Андреевна, — позвал он.
— Да?
— Спасибо.
Она обернулась. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни злобы, ни насмешки, ни жалости. Только благодарность, чистая и тихая.
— За что? — спросила она.
— За то, что не ушли. За то, что ударили тогда. За то, что не пожалели.
Она кивнула, не находя слов. Подошла к столу, взяла книгу, которую читала вчера.
— Почитать? — спросила она.
— Почитай, — сказал Глеб, закрывая глаза. — Что-нибудь про жизнь. Где всё хорошо кончается.
Она открыла книгу и начала читать тихим, спокойным голосом. За окном садилось солнце, и комната наполнялась золотом, и в этом золоте не было места прошлой боли.
Глеб слушал, и на губах его появилась лёгкая улыбка — первая за долгие месяцы, не злая, не горькая, а просто улыбка человека, который поверил, что жизнь ещё не кончилась.
Месяц, который последовал за тем вечером, пролетел незаметно. Глеб занимался каждый день с упрямством, которого Полина не ожидала даже от него. Он пересаживался из кровати в коляску и обратно уже без её помощи, только страховал её взгляд. Он делал упражнения с эспандером, подтягивался на перекладине, учился держать равновесие, сидя без поддержки. Его руки окрепли, плечи расширились, и в его фигуре снова начал угадываться тот сильный молодой мужчина, каким он был до аварии.
Они много читали. Глеб больше не просил медицинские справочники — они перешли на Чехова, потом на Бунина, потом на толстые тома исторических романов, которые Полина находила в библиотеке. Чтение стало их вечерним ритуалом: она сидела на стуле у окна, он — в коляске, и голос её звучал ровно и спокойно, пока за окном не гас свет.
Аркадий Ильич приезжал каждый день. Он подолгу стоял в коридоре, слушая, как сын смеётся над какой-нибудь историей из книги или спорит с Полиной о прочитанном. Иногда он заходил, но ненадолго — боялся спугнуть ту хрупкую тишину, которая установилась в доме. Глеб не прогонял его, но и не звал остаться. Они говорили о погоде, о здоровье, о том, что пора бы поменять покрышки на машине. Настоящих разговоров у них не получалось.
Однажды, когда Полина спустилась на кухню за чаем, Таисия Петровна шепнула ей:
— Ты смотри, Поля, круги вокруг тебя ходят. Вчера Аркадий Ильич с какими-то людьми в кабинете говорил. Про тебя говорили.
— Про меня? — переспросила Полина.
— Про тебя. Я дверь закрывала, но слышала краем уха. Голоса были злые. Говорили, что ты сына привораживаешь, что место себе тут наживаешь, что Глеб от тебя ни на шаг.
Полина поставила чашку на стол.
— Кто говорил?
— Да его советники. Эти, из завода. Они всегда приезжают с ним, в машинах чёрных. Им не нравится, что ты тут хозяйкой стала. Говорят, бывшая зечка, справку подделала, приворотное зелье поишь.
— Не пью я никакого зелья, — тихо сказала Полина.
— Я-то знаю. А им что? Им главное, чтобы своя власть была. А тут сын хозяина тебя слушается, а их не слушает.
Полина допила чай и поднялась наверх. Войдя в комнату Глеба, она застала его за необычным занятием — он рассматривал какие-то бумаги, которые принёс ему отец. На столе лежали брошюры на русском языке с яркими картинками, изображавшими людей в высокотехнологичных креслах и сложных металлических конструкциях.
— Что это? — спросила Полина.
— Клиники, — ответил Глеб, не поднимая головы. — Отец принёс. Швейцария, Германия, Израиль. Говорит, там могут поставить меня на ноги. За год, за два. За деньги, конечно. Большие деньги.
— И что вы думаете?
Глеб отложил брошюры и посмотрел на неё. Взгляд его был спокойным, но в нём чувствовалась твёрдость, которой Полина раньше не видела.
— Думаю, что не поеду.
— Почему?
— Потому что там чужие люди. Врачи, которые будут делать из меня проект. Я для них — клинический случай, номер палаты, сумма в контракте. А здесь я — я. И здесь есть ты.
Он сказал это просто, без пафоса, как о чём-то само собой разумеющемся. Полина отвела взгляд.
— Глеб Аркадьевич, я ваша сиделка. Меня наняли. Если вы поедете в клинику, там будут лучшие специалисты, аппаратура, условия.
— А если я не хочу лучших специалистов? — Он откинулся на спинку коляски. — Если я хочу остаться здесь и делать то, что делаю сейчас? Руки у меня окрепли, ты видела. Сам пересаживаюсь. Дальше больше будет. А в этих клиниках… — он кивнул на брошюры, — они начнут меня резать, вкручивать в кости штыри, подключать к проводам. Я видел, как это делают. Тот профессор, Масленников, он показывал. Сказал, что без операции шансов нет.
— А вы?
— А я сказал, что подумаю.
Он замолчал, и в комнате стало тихо. Полина подошла к окну, поправила штору, хотя та висела ровно.
— Вы боитесь, — сказала она не оборачиваясь.
— Боюсь, — признался Глеб. — Не боли. Я уже через боль прошёл. Боюсь, что поеду туда, а вернусь другим. Не собой. Или не вернусь вообще.
— А здесь вы себя нашли?
— Здесь я себя нашёл, — ответил он. — С твоей помощью.
Она повернулась к нему. В её глазах стояло что-то, похожее на страх, но она быстро взяла себя в руки.
— Я здесь временно, Глеб Аркадьевич. Я не могу быть вашим… я не могу заменить вам всё.
— Я и не прошу заменять всё. Я прошу остаться. Рядом.
Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Потом Полина первой отвела взгляд.
— Вам нужно поговорить с отцом, — сказала она. — Объяснить ему.
— Поговорю, — пообещал Глеб.
Но поговорить он не успел.
На следующее утро, когда Полина вышла из своей комнаты, она увидела в холле двух незнакомых мужчин в строгих костюмах. Они стояли у дверей кабинета Аркадия Ильича и о чём-то тихо переговаривались. Увидев Полину, они замолчали и проводили её взглядами до самой лестницы.
Она поднялась наверх, накормила Глеба завтраком, сделала массаж. Он был спокоен, даже весел, рассказывал, что вчера дочитал роман и хочет теперь что-нибудь про море. Полина слушала, но мысли её были внизу, в холле, где стояли незнакомые люди в костюмах.
Около полудня за ней пришёл Аркадий Ильич. Он стоял в коридоре, держа в руке конверт, и лицо у него было жёсткое, чужое.
— Полина, выйди на минуту, — сказал он.
Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь.
— Мне нужно с тобой поговорить, — начал Аркадий Ильич, и голос его звучал глухо, словно он говорил через силу. — Ты хорошо работала. Я этого не отрицаю. Глеб стал другим. Но так дальше продолжаться не может.
— Что вы имеете в виду? — спросила Полина, хотя уже знала ответ.
— Я имею в виду, что ты здесь чужая. И чем дольше ты здесь, тем тяжелее ему будет, когда ты уйдёшь.
— Я никуда не собиралась уходить.
— А придётся. — Он протянул ей конверт. — Здесь деньги. В два раза больше, чем мы договаривались. Этого хватит, чтобы снять квартиру в городе, найти другую работу. Я дам хорошую рекомендацию, скажу, что ты…
— Аркадий Ильич, — перебила Полина, — вы меня увольняете?
— Я тебя прошу уйти. По-хорошему. — Он избегал смотреть ей в глаза. — Люди вокруг меня говорят, что это неправильно. Что Глеб привязался к тебе, что он отказывается от лечения из-за тебя. Масленников сказал, что без клиники он не встанет. А Глеб теперь и слышать не хочет ни о какой клинике. Потому что ты ему внушила, что он и здесь справится.
— Я внушила ему, что он может больше, чем думает. И он действительно может. Вы сами видели.
— Видел. — Аркадий Ильич наконец поднял глаза. — И поэтому я боюсь. Если он останется здесь и не встанет, я никогда себе этого не прощу. А если он поедет в клинику и встанет — ему ты уже не понадобишься. Так лучше разорвать сейчас, пока не поздно.
Полина смотрела на конверт, который он держал в руке. Потом перевела взгляд на дверь комнаты Глеба.
— Вы сказали ему? — спросила она.
— Скажу потом. Когда ты уедешь.
— То есть вы хотите, чтобы я ушла, не попрощавшись. Чтобы он проснулся, а меня нет. Как его мать? Как все предыдущие сиделки? Как мой муж, который исчез, не сказав ни слова?
Аркадий Ильич вздрогнул, но промолчал.
— Я не уйду, — сказала Полина. — Не так. Если вы хотите меня уволить — скажите ему сами. При мне. Пусть он знает, почему я ухожу. Не за спиной.
— Ты не понимаешь, — начал Аркадий Ильич, и в голосе его прорвалось раздражение. — Это моя семья, мой сын. Я решаю, что для него лучше. И я говорю — тебе пора.
— А он? — спросила Полина. — Он тоже так считает?
— Он молодой, он…
Дверь комнаты Глеба открылась. Глеб стоял в проёме, держась за косяк. Он пересел в коляску сам, подкатился к двери, открыл её и теперь смотрел на отца и Полину тяжелым, немигающим взглядом.
— Что здесь происходит? — спросил он.
Аркадий Ильич растерялся. Он не ожидал, что сын выедет в коридор — обычно Глеб не покидал комнату.
— Глеб, я…
— Я слышал, — перебил Глеб. — Ты хочешь выгнать Полину Андреевну. За что? За то, что она меня подняла? За то, что я начал жить, а не доживать?
— Она тебе не нужна, — глухо сказал Аркадий Ильич. — Ты привязался к ней, как к…
— Как к кому? — голос Глеба стал тихим, и это было страшнее крика. — Как к матери? Которой нет? Как к женщине, которая меня бросила после аварии? Кого у меня ещё не было, кого ты мне не заменил деньгами?
— Глеб, прекрати…
— Нет, это ты прекрати! — Глеб двинул коляску вперёд, перегораживая отцу путь к лестнице. — Ты всё решил за меня, как всегда. Клиника, врачи, экзоскелеты. А меня ты не спросил. Я не хочу в твои клиники! Я хочу остаться здесь. Я хочу, чтобы Полина Андреевна осталась. И я хочу попробовать встать сам. Без твоих денег, без профессоров, без операций. Понял?
— Ты не встанешь, — сказал Аркадий Ильич, и в голосе его прозвучала такая боль, что Полина поёжилась. — Без клиники ты не встанешь. Я не могу смотреть, как ты гробишь себя. Я не могу…
— Ты не можешь смотреть, — перебил Глеб. — А я могу. Я каждый день смотрю на свои ноги. Я знаю, что с ними. И я знаю, что Полина Андреевна дала мне больше, чем все твои профессора. Она дала мне веру. А ты хочешь отнять её. За деньги.
Он посмотрел на конверт, который отец всё ещё держал в руке.
— Это сколько? — спросил он. — Сколько стоит моя вера?
— Глеб, не надо…
— Сколько? — повторил Глеб.
Аркадий Ильич молчал. Тогда Глеб протянул руку и выхватил конверт. Он разорвал его пополам, потом ещё раз и ещё, и клочки бумаги разлетелись по мраморному полу, смешиваясь с пылью.
— Вот цена, — сказал он. — Ноль. Она не продаётся.
Он перевёл взгляд на Полину. Она стояла у стены, прижавшись спиной к обоям, и смотрела на него широко открытыми глазами.
— Полина Андреевна, — сказал Глеб, и голос его был твёрдым, спокойным, — я не прошу вас оставаться из жалости. Я прошу вас остаться, потому что вы мне нужны. Не как сиделка. Как человек. Выбор за вами. Если вы уйдёте — я пойму. Но я хочу, чтобы вы знали: я не хочу, чтобы вы уходили.
Полина медленно отлепилась от стены. Она посмотрела на клочки конверта на полу, на Аркадия Ильича, который стоял, опустив голову, на Глеба — в его коляске, с его сильными руками, с его спокойным, взрослым лицом.
— Я не уйду, — сказала она. — Я не для того пришла, чтобы уходить.
Аркадий Ильич поднял голову. Он посмотрел на сына, потом на Полину, потом снова на сына. В его глазах была усталость, горечь и что-то ещё, похожее на облегчение.
— Вы оба… — начал он и не закончил.
Он сделал шаг к Глебу, протянул руку, чтобы коснуться его плеча, как делал когда-то, когда Глеб был маленьким. Но Глеб перехватил его руку и медленно, без злобы, отвёл в сторону.
— Не сейчас, — сказал он. — Потом.
Аркадий Ильич замер. Рука его повисла в воздухе, потом медленно опустилась. Он стоял посреди коридора, между сыном и сиделкой, и не знал, что делать дальше.
В коридоре стало тихо. Тишина эта была плотной, осязаемой, как стена. Никто не двигался. Никто не говорил. Только с улицы доносился далёкий шум ветра, который шевелил голые ветки за окном, да где-то внизу звякнула посудой Таисия Петровна, и этот звук показался неестественно громким.
Глеб смотрел на отца, и в его взгляде не было ни ненависти, ни злости — только твёрдая решимость человека, который сделал выбор и не собирается отступать.
Аркадий Ильич стоял, опустив руки, и впервые за многие годы не знал, что сказать. Он привык всё решать сам — на заводе, в делах, в семье. Но здесь, в этом коридоре, его власть кончилась. Сын, которого он считал сломанным, встал — не ногами, но волей. И эта воля была сильнее его денег, его связей, его страха.
Полина стояла у стены, сложив руки на груди. Она смотрела на Глеба, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел, — гордость, может быть, или нежность. Но она не сказала ни слова, потому что сейчас не её было время.
Все замерли. В этом застывшем мгновении было всё: боль прошлого, мука выбора и надежда, которую никто не решался назвать вслух. Ветер за окном стих, и дом погрузился в тишину, такую глубокую, что казалось, сама жизнь остановилась, чтобы дать им время подумать.
Глеб первым нарушил молчание.
— Пап, — сказал он тихо. — Иди. Мы поговорим завтра.
Аркадий Ильич кивнул, не поднимая глаз. Развернулся и медленно пошёл к лестнице, опираясь на трость. Каждый шаг давался ему тяжело, словно он нёс на плечах груз, который не в силах был сбросить.
Когда он скрылся внизу, Глеб повернулся к Полине.
— Ну вот, — сказал он с кривой усмешкой. — Теперь я без отцовских денег. И без конверта. Что будем делать?
Полина подошла к нему, наклонилась и подобрала с пола один из клочков разорванной бумаги.
— А то, что и делали, — ответила она. — Работать. Вы — над собой. Я — рядом.
— Рядом, — повторил Глеб, и в голосе его было что-то тёплое, что-то от того мальчика, каким он был до аварии. — Надолго?
— Настолько, насколько понадобится, — сказала Полина. — А теперь поехали в комнату. Вам нужно отдохнуть.
Она встала за спинку коляски и покатила его к открытой двери. Глеб не сопротивлялся. Он смотрел вперёд, на свет, льющийся из окна, и думал о том, что завтра будет новый день. И он сделает всё, чтобы этот день стал ещё одним шагом вперёд.
А внизу, в холле, Аркадий Ильич сидел в кресле, глядя на неработающий камин. Он слышал, как наверху задвинулась коляска, как закрылась дверь, как снова наступила тишина. И в этой тишине он вдруг понял то, чего не понимал долгие годы: иногда самое сильное, что можно сделать для другого человека — это отступить. И ждать.
За окном снова поднялся ветер. Он нёс запах сырой земли и первых намёков на снег. Зима приближалась, но в доме, где только что всё замерло, начиналось что-то новое. Что-то, чему ещё не было названия, но что уже дышало, жило, росло в тишине между этими тремя людьми, которые только что поняли друг друга без слов.