— Мам, ну ты же понимаешь — шкатулка теперь моя по праву. Тётя Галя мне лично говорила!
Нина поставила чашку на стол так, что чай плеснул на скатерть. Посмотрела на племянницу. Та стояла в дверях кухни — в новой куртке, с накрашенными ногтями, и смотрела так, будто уже всё решила.
— Когда это она тебе говорила?
— Давно. Я маленькая была. Она сказала — Танечка, эта шкатулка твоя будет.
— Маленькая. — Нина взяла тряпку, вытерла скатерть. — Тебе сейчас тридцать два. И тётя Галя три недели как... Ты хоть на девять дней приехала?
Таня дёрнула плечом.
— Я работаю, мам говорила тебе. У меня проект был.
— Проект. — Нина бросила тряпку в раковину. — А на сорок дней приедешь? Или тоже проект?
— Ты меня не так поняла. Я просто хочу забрать то, что мне обещали. Без скандала.
— Без скандала. — Нина засмеялась, но не весело. — Это ты без скандала? Ты с порога начала.
Таня зашла в кухню, села на табурет, закинула ногу на ногу. Огляделась — будто прикидывала, что ещё тут можно забрать.
— Нин, ну зачем тебе эта шкатулка? Ты и так всё получила. Квартиру. Мебель. Тётины кольца небось тоже уже прибрала.
Нина обернулась.
— Кольца в комоде лежат. Нетронутые. Я ничего не трогала, пока все не соберутся.
— Все — это кто? Я вот приехала.
— Твоя мать не приехала. Двоюродный Серёжа не приехал. Вот соберёмся — тогда и будем делить, что делить.
Таня открыла рот, но Нина уже вышла из кухни.
В комнате тёти Гали было тихо. Занавески не меняли — те же, в мелкий цветочек, пожелтевшие по краям. На комоде — фотографии. Молодая тётя Галя с мужем, давно умершим. Тётя Галя с племянниками — маленькая Таня, маленький Серёжа, и Нина — уже подросток, держит тётю под руку.
Шкатулка стояла на подоконнике. Деревянная, лакированная, с инкрустацией — цветок из перламутра на крышке. Тётя Галя никогда её не прятала. Всегда на виду.
Нина взяла шкатулку в руки. Подержала.
За спиной скрипнула половица.
— Покажешь, что внутри? — Таня стояла в дверях.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это не моё показывать. И не твоё смотреть. Пока.
Таня шагнула в комнату.
— Нина, я понимаю, что ты обиделась. Но давай честно — тётя Галя тебе была не родная. Мы с Серёжей — родные племянники. Кровные. А ты — двоюродная, со стороны дяди Коли.
Нина поставила шкатулку обратно на подоконник.
— Я знаю, кто я такая.
— Тогда ты должна понимать.
— Что я должна понимать, Тань?
— Что по-честному — основное достаётся нам.
Нина долго молчала. Смотрела на фотографию на комоде — молодая тётя Галя смеётся, запрокинув голову. Весёлая была. До последнего весёлая.
— Тётя Галя болела два года, — сказала Нина наконец. — Два года. Ты за это время была здесь сколько раз?
Таня не ответила.
— Я считала, — продолжила Нина. — Один раз. На прошлый Новый год. На три дня. Привезла конфеты и духи, которые тётя Галя не любила — у неё на парфюм аллергия была, ты знала. Уехала второго января.
— Я работаю, я же говорю!
— А я не работаю? Я каждую неделю сюда ездила. Каждую. Продукты, врач, анализы. Ночевала, когда плохо было. Вот этой шкатулкой — — Нина кивнула на подоконник, — тётя Галя со мной делилась. Что внутри, что значит. Не потому что я родная. А потому что была рядом.
Таня встала. Прошлась по комнате, остановилась у комода, стала рассматривать фотографии.
— Ты всегда так умеешь, — сказала она тихо. — Выставить себя хорошей, а других — нет.
— Я ничего не выставляю. Ты спросила — я ответила.
— Значит, ты теперь будешь решать, кто достоин, а кто нет?
— Я вообще ничего не решаю. Говорю тебе — подождём всех, сядем, поговорим. По-человечески.
Таня взяла с комода маленькую фотографию — тётя Галя, ещё молодая, с какой-то незнакомой женщиной. Повертела в руках.
— Это кто?
— Подруга её. Зоя. Они в молодости вместе работали. Тётя Галя о ней редко рассказывала.
— Понятно. — Таня поставила фото обратно. — Слушай, а завещание есть?
— Есть.
Таня обернулась быстро.
— И ты молчала?
— Ты не спрашивала. Ты сразу про шкатулку.
— Нина. — Голос у Тани стал другим. Тише, осторожней. — Что в завещании?
— Не знаю. Оно у нотариуса. Тётя Галя составила полтора года назад, мне не говорила содержания. Сказала только — там всё по-честному. Я ей верю.
Таня снова села на табурет. Смотрела на шкатулку.
— А шкатулку она тебе точно не отдавала? Не дарила?
— Нет.
— И не говорила, что там внутри?
Нина помолчала секунду. Потом сказала:
— Говорила.
— Ну и?
— И вот именно поэтому я её не открываю без всех.
Таня смотрела на неё внимательно — и Нина видела, как у племянницы в голове что-то крутится, просчитывается.
— Там деньги? — спросила Таня.
— Там письма, — ответила Нина.
Серёжа приехал на следующий день. Без предупреждения — позвонил в дверь, стоял на пороге в куртке нараспашку, небритый, с запахом табака.
— Нин, привет. Танька позвонила, говорит, тут делёж начался.
— Заходи.
Он зашёл, огляделся в прихожей.
— Ты одна?
— Таня в кухне.
— А-а. — Серёжа снял куртку, повесил не туда — на крючок тёти Гали, где та всегда вешала халат. Нина смотрела на этот крючок, но промолчала.
На кухне сразу стало тесно. Таня поставила чайник, Серёжа сел, потянулся за печеньем.
— Ну что, когда нотариус? — спросил он.
— Позвоню завтра, запишемся, — сказала Нина.
— А квартира на кого записана?
— Серёж, ты тоже с порога?
— Да не, я просто спрашиваю. Интересно же.
— Квартира муниципальная была. Тётя Галя её не приватизировала, я тебе говорила.
Серёжа присвистнул.
— Совсем? Значит, обратно государству?
— Не совсем. Я здесь прописана. Три года назад тётя Галя сама предложила, когда я у неё стала часто ночевать.
Таня поставила чашку резко.
— Прописана. Значит, квартира твоя.
— Это решает не прописка, а закон. Я не знаю ещё, как будет.
— Но ты прописана, а мы нет. Очень удобно.
— Таня, — Нина посмотрела на неё прямо, — ты хочешь сказать, что я это специально подстроила?
— Я ничего не хочу сказать.
— Говори, раз начала.
Серёжа поднял обе руки.
— Стоп. Стоп, девочки. Не надо так. Мы же родня.
— Родня, — повторила Нина. — Серёж, ты когда последний раз тётю Галю живой видел?
Серёжа взял печенье, стал его крутить в пальцах.
— Ну... На позапрошлый день рождения.
— Ей было бы семьдесят три. Значит, почти два года назад. Она после этого ещё восемь месяцев ходила, сама. Потом перестала. Ты не приехал.
— Нин, у меня работа, дети...
— Дети, — кивнула Нина. — Хорошо. Дети — это важно. Но ты мог позвонить. Просто позвонить. Она ждала.
В кухне стало тихо. Только чайник щёлкнул — закипел.
Серёжа положил печенье обратно.
Нотариус принял их через два дня. Кабинет маленький, пахло бумагой и старым деревом, за окном — серый двор. Нина, Таня, Серёжа — сидели рядом, как в очереди к врачу.
Нотариус читал медленно, без выражения.
Квартира — в порядке наследования по закону, как имущество нанимателя. Нине — право на переоформление договора социального найма ввиду совместного проживания.
Серёжа выдохнул — не расстроенно, скорее облегчённо. Таня смотрела в стол.
Кольца и украшения — поровну между племянниками. Всеми тремя, включая Нину.
Сберкнижка — там было немного, пятнадцать тысяч — на помин, на девять дней и сорок.
И последнее. Нотариус сделал паузу.
Шкатулку с содержимым — Нине. С просьбой прочитать письма, когда сочтёт нужным, и сохранить.
Таня подняла голову.
— Это всё?
— Всё, — сказал нотариус.
— И шкатулка — ей?
— Так указано.
Таня встала. Застегнула сумку. Серёжа сидел, смотрел в окно.
Вышли на улицу. Было холодно, ветер гнал по тротуару листья — мокрые, прилипали к асфальту.
— Поздравляю, — сказала Таня. Без злобы, почти устало. — Ты умеешь быть рядом с людьми, когда это выгодно.
Нина остановилась.
— Таня. Тётя Галя не имела ничего ценного. Квартира не её. Кольца — советское золото, там на троих по пять тысяч выйдет если сдавать. Шкатулка — деревяшка с письмами. Что я выиграла?
— Ты знала её. А мы нет. Вот это и обидно.
Нина смотрела на неё.
— Это не я выиграла, Таня. Это вы потеряли. Сами.
Серёжа закурил, отвернулся. Таня поправила сумку на плече.
— Письма-то хоть прочитаешь? — спросила она вдруг, и в голосе было что-то другое — не злое, почти тихое.
— Прочитаю.
— Расскажешь потом?
Нина помолчала.
— Расскажу.
Вечером Нина сидела в комнате тёти Гали. Шкатулку поставила на колени.
Открыла.
Писем было много — разные конверты, разный почерк. Несколько от той самой Зои с фотографии. Одно — от мужа, ещё живого, написанное, судя по дате, в больнице. Нина его читать не стала — сложила обратно. Не сейчас.
Было одно письмо без конверта, сложенное вчетверо. Почерк тёти Гали — крупный, чуть дрожащий, последних лет.
Ниночка. Если ты это читаешь, значит, я уже там, где хорошо. Ты не думай, что я не видела. Всё видела. И как приезжала, и как сидела, когда я не спала. Ты никогда не говорила, что устала. Это редкость, детка. Береги в себе это. Шкатулку отдаю тебе не потому что ты заслужила, а потому что знаю — сохранишь. Там вся моя жизнь, какая была. С уважением и любовью, твоя тётя Галя.
Нина сидела долго. За окном темнело. В комнате было тихо — только старые часы на стене, которые тётя Галя заводила каждое воскресенье.
Они всё ещё шли.