В госпитале Кёсег его считали сломленным. Худой, с землистым лицом, генерал-лейтенант Корнилов неделями не выходил из палаты, жаловался на сердце и просил лишний раз не беспокоить.
Лагерное начальство с удовлетворением заносило в рапорты, что больной русский генерал опасности не представляет. Они не знали, что учащённое сердцебиение вызвано чифирём, который Корнилов пил нарочно, а бледность и худоба были результатом сознательной голодовки.
Пока австрийцы списывали его со счетов, в аптеке этажом ниже чех-фармацевт шил для него солдатскую форму.
Но чтобы понять, каким образом русский генерал оказался в венгерском госпитале для военнопленных, придётся вернуться на год с лишним назад, в карпатские горы.
Весной 1915-го русские армии отступали. Немцы прорвали фронт у Горлицы, и лавина покатилась на восток. 48-я пехотная дивизия Корнилова, которую солдаты прозвали «Стальной», прикрывала отход чужих корпусов. Дивизию бросили в арьергард, а приказ об отступлении до неё добрался с опозданием, когда дороги уже были забиты отходящими частями.
Кольцо сомкнулось у Дуклинского перевала.
Четверо суток Корнилов с горсткой бойцов пытался прорваться через горы, и когда от батальона осталось семеро, самого генерала, с двумя ранениями в руку и в ногу, взяли в плен.
Есть фотография тех дней, где Корнилов при полном мундире позирует рядом с эрцгерцогом Иосифом Габсбургским. Левая рука висит на перевязи, вместо трости лыжная палка, но спину он держит так, будто не в плену стоит, а на смотре.
Ни тени страдания на скуластом, монгольского склада лице. Что за человек это был, лучше всего скажут те, кто видел его в деле.
Деникин, командовавший бригадой по соседству, отмечал:
«Необычайная личная храбрость, которая страшно импонировала войскам и создавала ему среди них большую популярность».
Брусилов, начальствовавший над армией и к Корнилову относившийся без всякой теплоты, всё-таки писал:
«Он всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат. Правда, он и себя не жалел, лично был храбр и лез вперёд очертя голову».
А австрийский генерал Рафт, которого корниловцы притащили из ночной вылазки ещё осенью четырнадцатого, уместил всё в три слова:
«Корнилов не человек, а стихия».
Теперь этот человек-стихия сидел за колючей проволокой, и военная карьера его, по всем признакам, была окончена.
Генерал Мартынов, деливший с Корниловым плен, оставил в записках характерное наблюдение:
«Как хороший солдат, он страшно томился в плену и рвался к боевой деятельности, к тому же его непрерывно точил червь неудовлетворённого честолюбия».
Вот и подумайте, читатель, каково это было для человека, который до войны десять лет провёл в разведывательных экспедициях по Туркестану, Персии и Афганистану, лазил по горам под чужим именем и обследовал секретные крепости.
Сидеть в лагере и ждать конца войны? Для Корнилова это было хуже ранения.
Из шестидесяти русских генералов, попавших в плен за всю Первую мировую, пятьдесят девять дали честное офицерское слово не предпринимать попыток к бегству.
Условия содержания были вполне приличными (отдельная комната, прогулки, книги и даже денщик), и генералы сидели тихо. Корнилов слова не дал. Он дважды пытался бежать, и оба раза неудачно.
По одной из версий, был даже план улететь на самолёте с пленным лётчиком Васильевым, но и эта затея провалилась.
Тогда Корнилов решил зайти с другого конца. В лагере ходили слухи, что в венгерском городке Кёсег есть госпиталь для военнопленных, где режим помягче и охрана не такая строгая.
Лавр Георгиевич принялся изображать тяжело больного, пил чифирь, чтобы сердце колотилось, морил себя голодом, а врачу жаловался на боли в груди.
В июне 1916 года его, признав больным, перевели в Кёсег вместе с верным денщиком Дмитрием Цесарским.
И вот тут начинается настоящая история...
В лагерной аптеке служил помощник аптекаря, чех Франтишек Мрняк. Как и многие чехи, Мрняк сочувствовал России и не горел желанием воевать за австрийскую корону (панславизм в те годы был для чехов почти верой). Он согласился помочь генералу бежать, и за это ему пообещали двадцать тысяч крон.
— Зачем вам это? - спросил Корнилов при первой встрече. - Вас поставят к стенке, если поймают.
Мрняк пожал плечами.
— Я чех, ваше превосходительство. Австрия мне не родина.
В заговоре участвовали пятеро: кроме Мрняка и Цесарского, к делу привлекли пленного врача Гутковского, который под медицинским предлогом добился того, чтобы палату «больного» генерала перестали проверять каждый день.
Замыкали круг фельдшеры Мартьянов и Веселов. Подготовку взял на себя Мрняк, он выправил поддельные бумаги для Корнилова на имя Штефана Латковича, для себя на имя Штефана Немета, раздобыл два комплекта солдатского обмундирования австро-венгерской армии, компас, карты.
Роль Цесарского была рискованна: когда придёт час, лечь в генеральскую койку и изображать спящего, пока настоящий Корнилов уходит всё дальше.
Днём побега назначили 29 июля 1916 года. В полдень Корнилов протиснулся через узкое окно уборной, пробрался дворами до аптеки, и тут Мрняк с Мартьяновым взялись менять ему внешность: укоротили усы, посадили на нос тёмные очки, а приметную родинку под левым глазом, по которой его мог узнать любой патрульный, Мрняк вытравил нитратом.
Дальше оба натянули австрийскую форму и нарочито неторопливым шагом двинулись мимо часовых к воротам. Часовые даже не окликнули.
Я полагаю, читатель, в тот момент у генерала колотилось сердце и без всякого чифиря.
Они дошли до станции, предъявили документы и сели в поезд, шедший на юг. В Дьёре пересели на будапештский. Вагон был набит солдатами, и один из них, подвинувшись, кивнул на место рядом.
— Откуда едете? - спросил он по-немецки.
Мрняк ответил за обоих (Корнилов немецкий знал скверно, зато владел несколькими восточными языками, что в данном случае помогало мало):
— Из госпиталя. В часть возвращаемся.
Солдат потерял интерес и отвернулся к окну.
В Будапеште заночевали прямо на вокзале, среди толпы военных (и каждую минуту ожидали, что кто-нибудь потребует документы на повторную проверку, но никто не потребовал).
На следующий день поехали дальше и вечером добрались до Карансебеша, последней станции перед румынской границей.
А дальше всё пошло наперекосяк.
Румыния только что вступила в войну на стороне Антанты, и граница была рядом, но при пересадках беглецы потеряли компас.
Они сошли с поезда и двинулись к границе пешком, по горам, но без компаса быстро заблудились.
Побег обнаружили уже на следующий день (ходила версия, что Мрняк написал отцу письмо о побеге с русским генералом и по забывчивости оставил его на столе в аптеке; верится, признаться, с трудом).
Австрийцы объявили розыск и назначили награду в тысячу крон.
Мрняку не повезло первому. Он отлучился за едой в придорожную харчевню одного из сёл у самой границы и там кто-то его узнал. Корнилов ждал в условленной точке, потом понял, что ждать больше нечего, и двинулся дальше один.
С этого момента начались три недели, ради которых вы читаете эту статью.
Генерал Корнилов, скуластый, невысокий, в изодранной чужой форме, без карты и компаса, один шёл через горы и леса Трансильвании.
Ел что придётся и спал где попало, а днём прятался от патрулей. За его голову платили тысячу крон, а он всё шёл, ориентируясь по солнцу и звёздам, как когда-то ориентировался в горах Афганистана.
Записки офицера Солнцева-Засекина, который знал Корнилова по плену, свидетельствуют, что генерала спас тот самый разведческий навык, который он нарабатывал годами ещё в молодости.
Спасение пришло в лице румынского пастуха, указавшего дорогу к Дунаю.
28 августа 1916 года генерал-лейтенант Корнилов ухватился за бревно и переправился через реку. На том берегу лежал городок Турну-Северин, а в нём была русская приёмная точка для беглецов из австро-венгерского плена.
Да, интересная была ситуация...
Жаркий день, пыльный плац. Капитан второго ранга Ратманов идёт вдоль шеренги солдат и офицеров, выбравшиеся через горы. Вдруг из строя выступает невысокая фигура с заросшим щетиной лицом с азиатскими скулами, в лохмотьях вместо мундира.
— Я генерал-лейтенант Корнилов, - произносит мужчина хриплым, севшим голосом.
Ратманов козырьком ладони прикрывает глаза от солнца. Несколько долгих секунд разглядывает стоящего перед ним оборванца.
— Вы... серьёзно?
Корнилов собирает остатки сил, выпрямляется и коротко кивает.
В Петроград Корнилов прибыл четвёртого сентября, и встречали его как героя, каких давно не видели.
Шёл второй год войны без побед, армия обливалась кровью в бесплодных боях под Ковелем, и публика устала от дурных новостей.
И вот появился генерал, вырвавшийся из плена! Такого в России не видели давно. Газетчики бросились наперебой печатать подробности побега (сам Корнилов потом написал сестре: «Подробности своего бегства не буду описывать. Из газет ты кое-что знаешь, хотя врали они невозможным образом»).
В Ставке его принял лично Николай II и вручил орден Святого Георгия третьей степени, награду, к которой Корнилова представили ещё в апреле 1915-го, за те самые карпатские бои, но пока шли бумаги, генерал уже сидел за проволокой.
Теперь император наконец приколол орден к мундиру. Думский депутат Половцев позже напишет:
«Его беспримерное мужество, его чудесное спасение из австрийской тюрьмы сделали имя его легендарным».
Так и было, что ни одному другому русскому генералу за четыре года мировой войны не удалось вырваться из неволи.
Полгода спустя грянет Февральская революция и Корнилову поручат Петроградский военный округ, потому что расчёт Ставки был предельно прост: столице нужен боевой генерал с громким именем.
А менее чем через год он возглавит всю русскую армию.
О Мрняке Корнилов думал, что его расстреляли. Получив корпус, он распорядился зачислить Франтишека Мрняка (посмертно, как героя) в первую роту Первой Чешской дружины, собранной из военнопленных и перебежчиков-славян.
С тех пор всякий раз, когда на утренней поверке звучало имя Мрняка, фельдфебель роты чеканил в ответ: «Принял свой последний час в Прессбурге от рук австрийцев за освобождение генерала Корнилова».
А приговор так и не был приведён в исполнение. Он выжил, и долгие годы фельдфебель на поверках отвечал за того, кого считали ушедшим навсегда, а тот преспокойно ходил по белому свету.