Он изменил химию навсегда. А Нобелевский комитет трижды выбирал кого-то другого. Плотный конверт со шведским штемпелем глухо, шурхнул оседая на раскаленных углях камина. Огонь мгновенно слизнул красную сургучную печать, превращая надежды всего научного мира в серый пепел. Едкий запах жженого сургуча ударил в нос.
Шла глубокая, промозглая осень тысяча девятьсот шестого года. В обширном кабинете Главной палаты мер и весов пахло жженой бумагой, крепким табаком и кисловатой сыростью петербургских улиц. За высоким окном нудно накрапывал мелкий, косой дождь. Дмитрий Иванович сидел спиной ко мне, низко склонившись над широким дубовым столом. Мебель была завалена чертежами, тяжелыми справочниками и точными весовыми гирьками. Его массивные плечи в просторном темном сюртуке тяжело опускались при каждом хриплом, надсадном вдохе. Зрение профессора сильно сдавало в последнее время. Он вынужден был читать казенные документы, почти касаясь их носом, медленно водя по строчкам толстым, испачканным в чернилах пальцем.
В шаге от триумфа
Я, молодой ассистент с вечно перепачканными манжетами, тихо вскрывал утреннюю почту своим потускневшим медным ножом. Старался не скрипеть половицами, чтобы не мешать шефу. Писем приходило пугающее множество. Только за последние три года десятки ведущих ученых Европы настойчиво выдвигали его кандидатуру на главную научную награду. Немцы, французы и англичане прекрасно понимали масштаб сделанного. Периодический закон стал нерушимым фундаментом, на котором уверенно строилось новое здание науки. И все коллеги искренне ждали справедливости от Стокгольма.
И мы были абсолютно уверены, что эта историческая справедливость наступит именно сейчас. Прошлый, пятый год, принес горькое разочарование. Тогда премию неожиданно отдали немецкому химику Адольфу фон Байеру. Но теперь малейших сомнений не оставалось. Из шведской столицы по закрытым академическим каналам доходили самые обнадеживающие вести. Профильный химический комитет уже официально проголосовал за создателя Периодического закона. Четыре голоса из пяти возможных были твердо отданы за него. Это была чистая победа. Королевской академии наук оставалось лишь утвердить выбор на осеннем заседании. Обычно с комитетом не спорили. Я даже тайком присматривал себе новый парадный сюртук для торжественного приема в посольстве.
Один голос, изменивший всё
Телеграмму принес запыхавшийся рассыльный.
Я вскрыл казенный бланк непослушными, предательски дрожащими руками. Печатные буквы прыгали перед глазами, отказываясь складываться в осмысленный текст. Премию присудили французу Анри Муассану. Формулировка гласила: за выделение свободного фтора. Изобретатель периодической системы, человек, упорядочивший хаос самой Вселенной, проиграл с разницей всего в один голос Шведской академии. Один единственный голос странным образом перевесил фундамент мироздания.
Дыхание перехватило так, словно в кабинете разом выкачали воздух. Я добела стиснул пальцами край стола и напряженно приготовился к неминуемой буре. Ученый славился своим крутым, поистине неукротимым нравом. Он мог страшно накричать, в сердцах швырнуть тяжелое медное пресс-папье в стену, стукнуть кулаком так, что жалобно звенели тонкие стеклянные колбы в лабораторных шкафах.
Странное спокойствие
Но ожидаемой буре не суждено было случиться. Старик очень медленно, словно преодолевая густое невидимое сопротивление, повернул свою массивную голову с растрепанной седой бородой. Его воспаленные, слезящиеся от напряжения глаза смотрели поверх моих плеч, куда-то вдаль, в мутное петербургское окно. Он не проронил ни единого слова возмущения. Никаких проклятий в адрес скандинавских академиков не последовало. Просто взял телеграмму, скомкал ее своими узловатыми пальцами и молча швырнул в горящий камин.
– Велите подать горячего чаю, Володя.
Голос его звучал на удивление глухо, но нисколько не удивлен. Меня буквально парализовало это странное спокойствие. Почему он не поражен? Как Королевская академия посмела пойти против прямого решения собственного профильного комитета? Это было грубейшим нарушением всех негласных академических правил. Профессор лишь коротко кашлянул и похлопал широкой ладонью по тяжелому, зачитанному до дыр тому «Основ химии», лежавшему на самом краю его рабочего стола. Больше мы к этой болезненной теме никогда не возвращались.
Холодная шведская месть
Страшная разгадка пришла ко мне значительно позже. В морозном, вьюжном феврале седьмого года Дмитрия Ивановича не стало. Он ушел тихо, задолго до того, как нобелевский комитет успел рассмотреть его третью, последнюю номинацию. Страна тяжело прощалась с гением, а я молча разбирал его обширную библиотеку. Бережно упаковывал ценные книги в деревянные транспортировочные ящики. В пустом кабинете стояла густая, звенящая тишина. В воздухе стойко пахло холодной золой. Мой взгляд совершенно случайно упал на тот самый потертый том «Основ химии». Толстая книга словно сама раскрылась на давно заложенном месте.
Я начал внимательно вчитываться в знакомые печатные строки, и кончики пальцев неприятно похолодели. Тишину пустой библиотеки нарушал лишь сухой хруст старой бумаги. Это была объемная статья с подробнейшим, критическим разбором популярной теории электролитической диссоциации. Ее автором был влиятельный шведский физико-химик Сванте Аррениус. Восемь страниц жесткого, уничтожающего, абсолютно безжалостного научного текста. Менделеев буквально камня на камне не оставил от теоретических построений своего молодого шведского коллеги. Он называл их оторванными от реальной химической природы веществ. Методично бил упрямыми фактами, едкой иронией и своей знаменитой бескомпромиссностью, не выбирая мягких выражений.
Именно в этот момент разрозненные, непонятные детали сложились в предельно ясную, до боли циничную картину. Сванте Аррениус постоянно заседал в Стокгольме. Он имел колоссальный, непререкаемый вес в Королевской академии наук. И этот шведский химик просто не смог простить такого публичного, исключительно громкого унижения от русского гения. Именно он методично, в тиши кабинетов настроил большинство академиков против уже принятого решения химического комитета. Обычная, очень мелкая человеческая месть навсегда перечеркнула консолидированное решение мирового научного сообщества.
Цена истины
Самое поразительное в этой истории было в другом. Дмитрий Иванович прекрасно знал, кто именно стоит за его нелепым поражением. И он кристально ясно понимал это еще тогда, молча глядя на догорающий шведский конверт в камине Палаты мер и весов. Коллеги в письмах умоляли его смягчить резкие формулировки. Просили о капле дипломатии. Советовали сгладить острые углы, чтобы лишний раз не дразнить влиятельного шведа накануне решающих осенних голосований.
Но Менделеев наотрез отказался вычеркнуть или изменить хотя бы одну строчку из своего капитального труда. Для этого старого, невероятно упрямого сибиряка подлинная научная истина никогда не измерялась золотыми медалями, громкими званиями и пышными королевскими приемами. Он осознанно предпочел остаться без главной научной награды своей эпохи, чем пойти на сделку с собственной совестью. Для него признать ошибочную теорию ради собственной выгоды было физически немыслимо.
Я аккуратно закрыл тяжелый том и медленно провел рукой по его прохладному тисненому корешку. Мелкие пылинки медленно танцевали в тусклом свете, падавшем из окна на пустой профессорский стол. На стене позади меня висела огромная, расчерченная на строгие клетки Периодическая таблица. Законы природы продолжат неумолимо работать без оглядки на то, чье именно имя красиво выгравировано на блестящих стокгольмских дипломах. Великий упрямец сам, по доброй воле лишил себя престижной премии, выбрав абсолютную честность вместо выгодной вежливости.
Скажите: стоило ли проявить тактичность ради столь высокого признания?
Историческая справка:
Дмитрий Иванович Менделеев выдвигался на Нобелевскую премию по химии трижды: в 1905, 1906 и 1907 годах (посмертная номинация была снята по правилам комитета). В 1906 году Нобелевский комитет по химии рекомендовал его кандидатуру Шведской академии наук (4 голоса «за», 1 «против»). Однако на общем заседании Академии решение было заблокировано под давлением Сванте Аррениуса, чью теорию электролитической диссоциации Менделеев подверг жесткой научной критике. Премия 1906 года ушла французскому химику Анри Муассану с перевесом в один голос.
(Источники: Р.М. Фридман «The Politics of Excellence: Behind the Nobel Prize»; архивы Нобелевского комитета)