Рассказ основан на реальных событиях.
Наше время
Валентина Алексеевна тяжело вздохнула, поглядев на свою младшую дочь. Опять Лизка завела "любимую пластинку" про то, что кому-то в жизни повезло больше, чем ей.
- Дочь, не надоело тебе? – сложив руки на груди, спросила мать. – Вот каждый раз одно и то же! Ты что, больная-несчастная? Без куска хлеба живёшь? Сирота, может быть? Ну не стыдно тебе, а?
- Нет, не больная, - закатила глаза семнадцатилетняя Лиза, - не сирота и не голодаю. Но мне не стыдно. Разве стыдно хотеть большего?
- Нет, вовсе нет. Это замечательно – хотеть большего и стремиться к лучшему. Но ты ноешь, как тебе не повезло, а мне это, если честно, слушать это противно. Ты в хорошей семье растёшь, молодая, красивая, все дороги перед тобой открыты...
- Мам, дороги открыты перед Леной Силантьевой, моей подругой. Она уже вождению учится, в восемнадцать права получит, потому что ей отец уже машину подарил. Красивую, между прочим, новую и дорогую!
- И ты учись, кто ж тебе мешает? Мы с отцом только за.
- Угу, а авто кто мне подарит? Не отвечай, я знаю, что у вас с отцом денег на это нету. Я и не виню вас. Просто так хочется..
- Это не проблема. Начнёшь зарабатывать, будешь откладывать на машину. Вот тогда мы с папой охотно тебе поможем. Добавим, или даже кредит небольшой возьмём, чтобы помочь тебе.
- Ох, уж вечно эти кредиты! Их ещё выплачивать нужно. А кому-то деньги, между прочим, легко достаются.
- Ошибаешься, дочка, той же Силантьевой красивую жизнь отец обеспечивает. А он пашет, дай Бог!
Лиза хмыкнула. Мать всё-таки многого не понимает в этой жизни. Вот, например, их соседка Кристина переезжает из старой хрущёвки в шикарную современную квартиру в новом доме. Замуж, между прочим, выходит.
- Чего фыркаешь, про Кристинку, небось, подумала? – усмехнулась мать, словно прочитав её мысли. – Так и у тебя всё впереди, выйдешь замуж, семья будет, купите квартиру в хорошем доме.
- Угу, в ипотеку, - уныло ответила дочь, - и пахать на неё всю жизнь, во всём тебе отказывать. Ни тебе радостей каких-то, ни концертов, ни путешествий. Все деньги банку будут уходить.
- Не то, чтоб уж прям совсем никаких радостей, - пожала плечами мать, - но, конечно, в чём-то ограничивать себя придётся. Мы с отцом, пока не выплатили всё, по Турциям и Грециям не разъезжали. Но детей своих в лагерь отправляли, и тебя в Ейск к бабушке на море.
- На Азовское, - фыркнула дочь.
- Лизка, тебя уже заносит! – рассердилась мать. – Не повезло ей, бедняжке, смотрите-ка! Значит, мужа ищи богатого, раз уж так! А вообще, дорогая моя, от твоих слов большой завистью пахнет. Разве мы так тебя воспитывали?
Девушка, закатив глаза, подошла к зеркалу и уныло уставилась на свою свежую, симпатичную юную мордашку. Она наморщила нос и ухватила пальцами прядь светлых волос.
- Угу, выйдешь тут за богатого, - буркнула Лиза, - И жили бы мы в большом городе, например, в Питере или в Москве, ещё могло бы…
- Эх, глупая ты у меня, - снисходительно улыбнувшись, ответила мать, - надо бы тебе про дядю Жена нашего рассказать. Его счастливчиком всю жизнь называли, хотя там…
- Счастливчиком? – встрепенулась дочь, перебив мать. – Он богатый был?
- Да какой там богатый? У нас в роду никогда богатеев не было. Да и времена были такие, что не забалуешь.
- Значит, красивый, и все девчонки по нему с ума сходили?
- Лизка, ну почему у тебя в голове только деньги и красота?
- Ты ведь сама говоришь, счастливчиком дядя Женя был, кстати, кто он такой? Слышала про него пару раз, но даже фотографий не видела.
- Это родной брат моей бабушки. Умер в прошлом году. Необыкновенную жизнь прожил, вот, послушай, я тебе расскажу, что о нём знаю.
1950 год, деревня Горелово
- Не выживет, - зловеще промолвила старая Марфа, которая пришла помочь с родами дочке Зорькиных. – Сама не оклемается и дитю не жить.
- Цыц! Замолчи! – прикрикнула на неё Людмила Зорькина, мать роженицы. – Тебя за каким делом сюда звали? Роды принимать или языком своим трепать? Между прочим, заплатили тебе!
Марфа сердито засопела и буркнула что-то себе под нос, вроде того, что без неё не справятся, так еще и рот ей затыкают.
В деревне не было фельдшера, а старая акушерка, что приняла на руки не одно поколение гореловских, померла. Вот и звали старую Марфу, когда помощь требовалась – то роды принять, унять зубную боль или лихорадку.
Она сама себя знахаркой называла, но местные не больно-то жаловали её. Особых знаний у неё не было, даром, как говорили в деревне, она не обладала. Но по старости лет имелся у старухи какой-никакой житейский опыт, потому и помогала она гореловским – где за монету, где за ломоть хлеба или горсть крупы.
Но то заработок был ненадёжный. У Косицыных дед помер после Марфиных врачеваний, так сын покойного старуху пинками из дома выгнал. Зато у Петровых двойня родилась – двух крепких мальчишек родила молодуха и принимала их "знахарка". Так Гришка Петров на радостях Марфу расцеловал, монет отсыпал, да сала шмат сунул. А напоследок ещё и курицу поймал, да протянул бабке птицу, чтобы щи наваристые варила, да хлебала на здоровье.
У Варвары Зорькиной двое старших детей было – сын девятнадцатилетний на войне в 1943 году погиб, а дочь замуж вышла, да в другую семью ушла. Муж с фронта вернулся больной и слабый, помер в том же году. А спустя четыре года уже не молодая Варвара закрутила любовь с заезжим мужичком, что Терентием звали.
Никто о нём не знал ничего, только что продукты и кое-какие медикаменты он возил из посёлка в деревенскую лавку. Но с Варварой у них закрутилось, а как понесла она, так Терентия и след простыл.
Прознала вдова о беременности и пошла к Марфе, чтобы исправить оплошность. А Людмила увидела, что дочка травы какие-то пьёт, вцепилась в неё, потребовала ответ дать. Она ж видела, что Варвара с заезжим мужичком крутится, да ругала её за это. Но разве ж послушает дочь мамку-то, когда у самой уж скоро седина появится?
- Тяжёлая что ль? – ахнула Людмила.
Когда Варвара призналась, мать забрала у неё травы и сказала, что рожать надобно. А Марфу душегубицей назвала.
- Как рожать-то, когда мужика нет? - усмехнулась Варвара. - Да и куда в моем возрасте, когда уж пятый десяток идет?
- О том раньше надо было думать. А так-то и без мужей детишек растят. Погляди кругом, когда немец мужиков выкосил, скольких ребят мамки и бабки подымали?
- Да самим ведь есть нечего.
- Ох ж нечего! Чай не впроголодь живём. Разносолов не имеем, но в животе не пусто. И дитя твоё выкормим, вырастим. Прошли те времена, когда каждая крошка хлеба была на счету.
Не хотела Варвара это дитя, но мать уговорила её. Сама же Людмила с тихой радостью предвкушала появление внука. Тоскливо было в доме Зорькиных – старший то внук, первенец Варвары на поле боя погиб, зять от слабого здоровья помер. Муж самой Людмилы еще до войны скончался от лёгочной болезни. Внучка Надежда замуж вышла – малых порой приводит в родительский дом, но неласковые они.
"А вот, ежели, дитятко у меня под боком появится, теплее станет", - думала тогда Людмила.
Но вот беда – тяжело носила Варвара ребёнка. То ли дело в том, что немолода она уже была, а может, сказалось то, что травы от Марфы будущая мать первое время всё-таки пила.
Роды шли тяжело – три дня мучилась Варвара. Её бы в посёлок, да в больницу, но из дремучей деревни Горелино до посёлка так просто не добраться, тем более на сносях. И овраги там по пути, и реки, а на самой большой реке паром, что постоянно в сторону сносит.
Еле вытянула Марфа из роженицы тщедушное тельце. Одного взгляда на младенца хватало, чтобы понять – если он и жив, то ненадолго. Варвара после родов уснула, измученная родами.
- Покормить бы мальчонку, - прошептала Людмила, с замиранием сердца взяв малыша на руки. Он не кричал, а будто бы тихо скулил. Каждое мгновение казалось, будто из него тихо уходить жизнь.
- Чего делаешь, Людка? Зачем суёшь к матери? – возмутилась Марфа. - она ж сама еле дышит.
- Да покормить его надо, хочу к матери приложить!
- Не смей!
- Отчего ж? Думаешь, она вовсе ослабеет?
- Да при чём тут это? Не надо дитя кормить, не надо. Не выживет он... А ей потом как быть...
- Ты чего несёшь-то? Да чтоб я родного внука голодом заморила?
Рассердилась Людмила, осторожно сунула мальчонку матери под грудь, а сама давай выпихивать Марфу из избы.
Ребёнок был так слаб, что едва мог есть.
Когда Варвара оклемалась, она с недоумением посмотрела на сына. Тощий малыш не вызывал у матери никакого умиления. Только удивление, что это тельце как-то ещё дышит.
Нехотя стала Варвара кормить дитя, но при том морщилась с жалостью. Ей казалось, что сын всё слабее становится. А вот Людмила видела, что в глазёнках малыша жизнь пробуждается!
***
Но новая беда случилась. Варвара захворала сильно, и молоко у неё исчезло. Она и так после родов слабая была, а тут ещё и простудилась. День ото дня всё слабела, а потом и вовсе померла, оставив после себя младенца на руках у пожилой матери.
С ума бы Людмила сошла от горя, кабы не забота о внуке. Ещё когда у Вари молоко пропало, стала она козье и коровье брать у соседей. Мочила им тряпочку да выжимала в крохотный ротик. А как без матери дитя осталось, так и пришлось разные пути искать, чтобы кроху накормить.
Каким-то чудом после ухода Вари из жизни, мальчонка стал крепнуть. Раньше Людмила его и на люди не показывала – такой он слабенький был, боялась, что хворь подцепит. А тут и на свежий воздух выносить стала, и по деревенским дорогам с ним гуляла. А потом и с водителем договорилась, что на грузовике в Горелино приезжал, да отвезла мальчика в поселковую больницу. В ту пору ему около двух месяцев было.
- Как зовут-то богатыря? – спросил бабушку седой врач, осматривая ребёнка.
Людмила так и села. Имени-то у мальчишки не было. Всё думалось – выживет или нет? Не до имени было, только словечки ласковые – малыш, лапонька.
Смущённо сказала женщина, что не было у неё надежды, что внук оклемается. Доктор же с удивлением поглядел на неё:
- Вот чудная вы, как не оклемается-то? Мужичок, конечно, слабоват, да и с ножками беда. Но разве ж то причина думать худое?
- Доктор, так он будет жить?
- Кто он-то? Имя-то дайте ребёнку. Безобразие - два месяца человеку, а все без имени живет!
Доктор взял на руки мальчика, будто котёнка и потёр ему животик. И вот чудо – тот будто бы даже улыбнулся.
- Ох, странная у тебя бабка, малец! Даже не назвала тебя никак.
- Доктор, - со смущённой улыбкой произнесла Людмила, - а вас как зовут?
- Евгением Петровичем кличут.
- А пусть и внук мой Евгением будет!
- А по отчеству как?
Людмила снова засмущалась. Сказала она врачу, что об отце мальчонки и говорить не стоит. Евгений Петрович не стал настаивать.
- Но отчество всё ж какое-то нужно, чтобы в документах записать.
- А пусть…Евгеньевич будет? В честь вас.
- То есть будто бы сынок мой? Ну что ж, возражать не стану. Глупцом надо быть, чтобы от такого сына отказываться.
Выписал ласковый и добрый доктор какие-то лекарства для мальчика – там и порошки, и пилюли были. Показал бабушке, как массировать ступни, ручки и спинку ребёнку и сказал, что если всё верно делать, будет Женька здоров.
- Пойдёт не сразу, ножки слабые у парня, - заметил Евгений Петрович, - но пойдёт.
Обрадованная Людмила стала высовывать из карманов деньги, чтобы дать врачу. Но тот замахал на неё руками – что ещё выдумала эта чудная женщина?
***
Женька рос и постепенно становился всё крепче. Говорить он начал рано, только совсем не понятно – что-то лопотал, а чаще смеялся. Различать слова только баба Люда и умела.
Физически ребёнок явно отставал. Пополз он не сразу, а пошёл и того позже. Соседи, что приходили в дом Зорькиных, шушукались, мол совсем ходить не будет парень. Вот обуза-то для бабки! Но Людмила никого не слушала – она верила словам доктора, который обещал, что со временем встанет Женя на ноги.
Так всё и вышло. Стал мальчик ходить, да только очень странно. Ноги будто колесом у него были. И походка казалась нездоровой. Когда повзрослевшего внука бабушка повезла в больницу, доктор сказал, что это врождённое заболевание мышц. И добавил, что теперь надо парнишке спуску не давать – нагружать посильным физическим трудом.
- Это ж как – вёдра тяжёлые таскать? – ахнула бабуля, глядя на своего двухлетнего внука.
- Придёт время, и вёдра пусть носит, - кивнул доктор, - а пока ножки ему нагружайте. Вот потеряли вы, бабуля, очки, пусть ищет, пока не найдёт.
- Да я ж их не теряю, доктор!
- А вот иной раз можно и нарочно потерять.
Евгений Петрович лукаво улыбнулся, Людмила и рассмеялась. Она поблагодарила доктора и сказала, что всё поняла.
Порой глядела бабушка на внука, который неуклюже ходил по двору, собирая листики, и сердце её радовалось. Как жила она раньше без него? а если бы травки те подействовали?
"Душу выворачивает при одной мысли об этом", - думала Людмила.
До чего славным рос мальчишка! То, что он неуклюже ходил, это было видно невооружённым глазом. Впрочем, жители Горелкино наблюдали за Женей с малых лет, потому и привыкли к этой его особенности, что нельзя было скрыть даже штанами свободного кроя. Мальчишка будто раскачивался с одного бока на другой, "корячился", так называли это люди.
При первом знакомстве с мальчиком его недуг, конечно, бросался в глаза. Да и широкая улыбка, что появлялась на лице по поводу и без, порой вводила в недоумение. Доктор сказал, что это какая-то особенность нервной системы. Впрочем, людьми за редким исключением, эта улыбчивость воспринималась как дружелюбие и доброта.
Малыш очень любил бабушку, рос покладистым и ласковым. Несмотря на свой недуг, он быстро приловчился выполнять привычные обязанности. Если кто пытался его поддразнить, Женька этого, казалось, не замечал.
Учёба давалась парню относительно легко. Учителя в деревенской школе не отличались строгостью, а покладистый характер мальчика был уже достаточным основанием, чтобы не придираться к нему и не ругать. Читать-писать Женя выучился, хотя почерк у него сформировался неважный. А в счёте, так и вовсе ему равных не было. До чего быстро он складывал в уме трёхзначные числа – всем вокруг только удивляться оставалось!
Когда мальчонке было четырнадцать лет, Людмила разговорилась со своей внучкой. Она рассказывала Надежде, как довольна парнишкой, каким он растёт умным, добрым и трудолюбивым.
- Не пойму, чему ты радуешься, - пожала плечами Надя, не особо питавшая чувства к младшему брату, что был младше её детей. - Женька, конечно, добрый и в деревенской школе хорошо учится. А чем он жить-то будет, когда подрастёт?
- О чём это ты, Надюш?
- А о том, что ты, бабуль, не вечная. Останется он однажды один. Думаешь, нормальная деваха за такого пойдёт?
- А чего ж не пойдёт-то? Почему это вдруг нормальные за него не пойдут?
- Бабуль, будто не понимаешь сама. Уж не хочется мне самой этих слов говорить, Женька мой брат, и я тоже его люблю...
- Не ври-ка.... говоришь, что любишь, а от самой холодом в его сторону так и веет.
- Лучше я тебе сейчас холода этого самого напущу, чтобы думала головой. Как ребёнок, Женька, может, и полезен в хозяйстве, а вот как мужик – не думаю, что будет крепок. Он и ростом мал, и худой совсем. И косолапит.
- Злая ты, Надя, зачем так говоришь?
- А затем и говорю, что не надо бы тебе парня у своей юбки держать.
- А куда ж я его дену?
- Раньше надо было думать. Интернат, может, какой, где его бы отучили и на профессию направили. Или в подмастерье умельцу, какому отдать.
- Да какие умельцы у нас тут в Горелино?
- Да уж, в Горелино на разбежишься...- задумалась Надя. - Если уж наши мужики по соседним деревням и сёлам работают. Вот и надо бы задуматься тебе о Жене. Повзрослеет, и никто не будет его хвалить и кашей кормить за то, что он сухие листья собирает и яйца из под курицы в дом несёт.
***
Хотя и обиделась Людмила на внучку, всё ж о словах её задумалась. Хороший мальчишка Женя, а всё ж не такой, как все. Да и хороший человек – это не профессия, так читающие люди говорят.
Заговорила бабушка с внуком о том, как будет он жить, когда вырастет. Женя с улыбкой заверил её, что готов браться за любую работу. И в том не было ни капли лукавства – работать парнишка любил, и то, что умел, делал с огоньком.
Чтобы пристроить Женьку к какому-нибудь мастеру, ездила Людмила по ближайшим окрестностям. Она честно говорила о том, что ходит парнишка по-особенному, да и слабоват немного. Зато честный, упорный и ответственный – это ли не главное в людях.
- Это просто замечательные качества, - кивнул председатель ближайшего колхоза, - но в сельской местности без физической силы, бесполезные.
- Неужели, нельзя парнишку пристроить? Да хоть на самую простую работу.
- А нет у нас простой работы. В поле работники от зари до зари пашут, не пущу я туда вашего парнишку-то. Повару помогать в столовой не пущу – горячую кастрюлю понесёт, поскользнётся на своих косолапых, себя обварит и другим навредит. К машинам не пущу – тоже бед натворит.
- А мальчик считает хорошо! Может, пригодится где умение?
- Может, на почте где пригодится, или в сберкассе. Но для таких дел он молодой совсем. Да и по правде скажу, шуструю девчоночку бы на такое место. Или бабу крепкую, что за словом в карман не полезет. Вот в городе бы нашлась работа для вашего парнишки. Моя тётка на швейной фабрике работает. Так, она рассказывает, что у них местный глупыш бельё гладильщикам носит, затем забирает. Вот и работа.
Щёки Людмилы вспыхнули румянцем. Её Женька не глупыш! Телом слаб, но умом-то крепок! И зачем председатель сказал насчёт города? Кому там нужен её внук? У них ведь ни родственников, ни знакомых там нет.
Вечером Людмила задумалась о горьком будущем своего Женьки и расплакалась. Внук подошёл, присел рядышком и заглянул ей в глаза.
- А ты чего плачешь, бабушка?
- Женечка, внучок ты мой, бедный, несчастный! Сиротинушка ты мой, родился, видать, чтоб мучиться.
- Бабушка, ты что ж такое говоришь? Я и сиротой-то никогда не был – у меня ж ты есть! А ты мне всегда и за папку, и за мамку была. И какой же я несчастный? Всегда счастливым был – как родился. Надя ведь мне все рассказала. Если выжил тогда, значит я счастливчик, по другому и не назвать.
Людмила невольно заулыбалась. До чего складно всё у мальчишки в голове сложилось! Вроде как и прав её горемыка, по-своему счастливый он!