Ранним летним утром в деревне Петровка дед Матвей вышел на крыльцо, вдохнул свежий воздух и замер: на его любимой яблоне, усыпанной цветами, сидел огромный рыжий кот и с важным видом наблюдал за порхающими бабочками. Дед усмехнулся, достал блюдце и налил тёплого молока — мол, раз уж гость такой солидный, надо уважить. Кот, будто поняв намёк , грациозно спрыгнул с ветки, подошёл к блюдцу и принялся лакать, время от времени поднимая взгляд на деда , словно благодарил. А над деревней тем временем разливался звон колоколов из старой церкви — начиналось воскресное утро.
Дед Матвей присел на ступеньку крыльца , подпёр рукой подбородок и с улыбкой наблюдал за котом. Тот ел неторопливо, с достоинством, будто не молоко пил, а участвовал в каком‑то важном ритуале.
— Ишь ты, барин какой выискался, — добродушно проворчал дед. — Небось, из города забрёл? У нас тут, брат, жизнь попроще, зато воздух чище да молоко вкуснее.
Кот, будто в ответ, мурлыкнул, отхлебнул ещё глоток и, закончив трапезу, аккуратно облизал усы. Затем он поднялся, сделал несколько плавных шагов к деду и , запрыгнув на колени, свернулся клубочком.
Матвей осторожно погладил пушистую спину.
— Ну что, будешь теперь моим помощником? Будешь мышей гонять да по утрам меня будить?
Кот лишь прикрыл глаза и замурлыкал ещё громче, словно говоря: «Да, пожалуй, останусь».
С того дня рыжий гость так и прижился у деда Матвея. Местные скоро прозвали его Маркизом — уж больно горделивой была у кота осанка. А дед только радовался: теперь по вечерам было с кем разделить тишину да поделиться парой тёплых слов , пока над Петровкой опускались сумерки и зажигались первые звёзды.
Прошёл год.
Деревня Петровка за это время не изменилась — да и с чего бы ей меняться? Те же покосившиеся заборы, те же яблони, тот же звон колоколов по воскресеньям. Разве что у деда Матвея появилась привычка разговаривать вслух — но не сам с собой, как решила было соседка Зинаида Петровна, а с Маркизом.
— Ты пойми, — говорил дед, сидя на крыльце с кружкой чая, — помидоры в этом году дрянь. Жара, а потом ливень, а потом опять жара.
Маркиз сидел рядом на перилах, обернув хвостом лапы, и смотрел на деда с таким выражением, будто действительно размышлял о судьбе помидоров. А может, и правда размышлял — кто их, котов, разберёт.
За год они притёрлись друг к другу, как старые супруги. У них выработался ритуал, нерушимый, как законы природы. Утром Маркиз будил деда, наступая ему на лицо — осторожно, но настойчиво. Дед ворчал, отмахивался, потом вставал, наливал молока коту, а себе — чаю. Они завтракали вместе на крыльце, глядя, как солнце выползает из-за леса. Потом дед шёл в огород, а Маркиз — на обход территории: проверить, не забрела ли чужая кошка, не завелась ли мышь, не изменилось ли что-нибудь принципиальное в мироустройстве.
К обеду кот возвращался, иногда с добычей, которую торжественно клал у порога.
— Опять мышь, — вздыхал дед. — Ну спасибо, Маркиз. Ты бы мне лучше денег принёс. Или хотя бы газету.
Маркиз в ответ щурился, и в этом прищуре читалось: «Будь доволен тем, что имеешь, старик».
В тот июньский день всё начиналось как обычно.
Дед Матвей проснулся от знакомого ощущения — что-то мягкое и тяжёлое давило ему на грудь. Он открыл один глаз. Маркиз сидел у него на груди и пристально смотрел ему в лицо, будто проверяя — жив ли.
— Жив, жив, — проворчал Матвей. — Куда я денусь.
Он сел на кровати, потёр поясницу — ночью опять ломило, хоть и мазал барсучьим жиром, как советовала Зинаида, — и нащупал ногами тапки. Маркиз уже ждал у двери, подняв хвост трубой.
— Торопишь? Молодой ещё торопить.
Хотя, если подумать, Маркиз был уже не так уж молод. Дед как-то прикинул: когда кот появился, ему было, наверное, года три-четыре. Значит, сейчас около пяти. По кошачьим меркам — мужчина в расцвете сил. А вот самому Матвею было семьдесят восемь, и по любым меркам это был уже не расцвет, а скорее тихий, тёплый закат.
Он старался об этом не думать. Да и зачем думать, когда есть огород, есть Маркиз, есть утреннее солнце и чай с чабрецом?
На крыльце дед привычно налил молока в блюдце — то самое, первое, с голубой каёмочкой, которое он уже считал Маркизовым фамильным сервизом, — и сел на ступеньку.
Утро было хрустальное. Такое бывает только в начале июня, когда всё уже зелено, но ещё не пыльно, когда воздух пахнет сиренью и свежескошенной травой, и кажется, что лету не будет конца.
— Красота, Маркиз, — сказал дед тихо.
Маркиз поднял морду от блюдца, и на его усах белела капля молока. Он посмотрел на деда, потом на сад, потом снова на деда — и коротко мяукнул. Мол, да, неплохо.
Около десяти утра к калитке подъехала пыльная машина. Из неё вышел мужчина лет пятидесяти — крепкий, загорелый, с короткой стрижкой и беспокойными глазами. Это был Сергей, сын деда Матвея. Он жил в Рязани, работал на каком-то заводе и приезжал раза три в год — на Пасху, в отпуск и перед Новым годом.
— Батя! — крикнул он от калитки.
Дед вышел из-за дома, держа в руке тяпку.
— Серёжка! Ты чего не предупредил?
— Звонил тебе вчера раз десять. У тебя телефон опять разряжен.
— А, — дед махнул рукой. — Эта ваша техника. Я его куда-то положил, потом забыл куда. Маркиз, может, видел, да он не скажет.
Сергей перешагнул через порог калитки и обнял отца. Крепко, но осторожно — будто боялся сломать.
— Ты как?
— Нормально. Поясница только. И колено левое. Но это ерунда.
— Батя, ты каждый раз говоришь «ерунда».
— Потому что каждый раз ерунда.
Маркиз вышел из-за угла дома и остановился, увидев гостя. Он не любил чужих. Не то чтобы боялся — просто считал их нарушением установленного порядка. Он сел поодаль и стал наблюдать.
— О, кот твой, — сказал Сергей. — Растолстел.
— Не растолстел, а возмужал, — поправил дед. — Ты ему не говори такое, он обидчивый.
Сергей усмехнулся, но как-то невесело.
Они вошли в дом. Дед поставил чайник, достал банку варенья — вишнёвого, прошлогоднего. Сергей сел за стол и какое-то время молчал, крутя в руках сахарницу.
Дед знал этот взгляд. Так Серёжка смотрел, когда ему нужно было сказать что-то неприятное, но он не знал, как начать. Так он смотрел, когда в девятом классе разбил окно в школе. Так он смотрел, когда сообщал о разводе с первой женой.
— Ну? — сказал дед, разливая чай. — Говори.
— Батя, я хочу тебя к себе забрать.
Дед поставил чайник и медленно сел.
— Вот те раз.
— Послушай. Тебе почти восемьдесят. Ты один. Если что случится — помощи ждать неоткуда. Фельдшер ваш ближайший — в Кузнецовке, это двадцать километров. Зимой дорогу заметает. В прошлом году ты чуть не замёрз, когда котёл сломался.
— Не замёрз же.
— Потому что Зинаида заметила, что у тебя дым из трубы не идёт. А если бы не заметила?
Дед молчал. Он смотрел в окно, где Маркиз как раз перебирался через грядку, аккуратно переставляя лапы между кустами клубники — ни одну ягоду не задел, вот ведь артист.
— У нас квартира большая, — продолжал Сергей. — Наташа не против. У тебя будет своя комната. Поликлиника рядом. Магазин рядом. Всё рядом.
— А огород?
— Батя...
— А яблони? Я их тридцать лет назад сажал. Антоновка. Штрифель. Белый налив. Они только в этом году нормально плодоносить начали, я им форму задал, обрезал как надо...
— Яблони не пропадут.
— Пропадут, — сказал дед твёрдо. — Без ухода всё пропадёт. И дом пропадёт. И...
Он замолчал. Потому что хотел сказать «и я пропаду», но не сказал — не хотел, чтобы это прозвучало как жалоба.
Маркиз, словно почувствовав что-то, появился в дверях кухни. Он посмотрел на деда, потом на Сергея, потом снова на деда — и запрыгнул ему на колени. Дед машинально положил руку на тёплую спину.
— А кота куда? — спросил он.
— Кота? Ну... можно с собой.
— Он тут родился. Ну, не родился, но прижился. У него тут территория. Он каждый угол знает. Каждую мышиную нору. Ты его в квартиру запрёшь — он зачахнет.
— Батя, ты сейчас про кота или про себя?
Дед посмотрел на сына долгим взглядом.
— А какая разница?
Сергей уехал к вечеру, так ничего и не решив. Обещал приехать через две недели, «поговорить ещё раз». Дед кивнул, обнял сына у калитки и долго смотрел вслед машине, пока та не скрылась за поворотом.
Потом сел на крыльцо.
Маркиз пришёл, как всегда, и сел рядом.
— Знаешь, Маркиз, — сказал дед, — он ведь прав. По-своему прав. Я тут один, старый, больной. Мало ли что. Упаду — и лежи. Хорошо, если ты мяукнешь, кто-нибудь услышит.
Маркиз повернул голову и посмотрел на деда. В вечернем свете его глаза казались янтарными, как мёд.
— Но я не могу, понимаешь? Не могу я отсюда уехать. Здесь Вера похоронена.
Он сказал это тихо, почти шёпотом. Вера — это жена, умершая шесть лет назад. Дед редко произносил её имя вслух, но думал о ней каждый день. Её могила была на сельском кладбище, за церковью, под старой берёзой. Дед ходил туда каждое воскресенье, носил цветы — летом из сада, зимой покупал в районном центре. Разговаривал с ней. Рассказывал про огород, про Маркиза, про погоду. Иногда молчал — просто сидел рядом.
В квартире в Рязани это было бы невозможно.
— Вот так, брат, — сказал дед и тяжело вздохнул.
Маркиз ткнулся лбом ему в руку. Дед погладил его и слабо улыбнулся.
— Ладно. Пойдём ужинать. Я тебе рыбы сварил. Карась. Сам поймал, между прочим. Ну, Зинаида помогла. Ну, Зинаида поймала. Но я держал ведро.
На следующей неделе случилось происшествие, которое потом вся Петровка обсуждала до конца лета.
Дело было так. У Зинаиды Петровны, соседки, жил петух — огромный, чёрный, с красным гребнем и характером Наполеона. Петуха звали Кузьмич, и он терроризировал всю округу. Гонял кур, клевал собак, а однажды загнал почтальоншу Людмилу на забор, где та просидела несколько минут, пока Зинаида не вышла и не отогнала изверга шваброй.
Маркиз Кузьмича не любил. Кузьмич не любил Маркиза. Они были как два генерала враждующих армий — каждый контролировал свою территорию и делал вид, что другого не существует.
Но в тот вторник границы были нарушены.
Маркиз лежал на крыльце, развалившись на солнце, когда Кузьмич — неизвестно, как он выбрался из Зинаидиного двора, — вдруг объявился прямо у калитки деда Матвея. Он шёл по дорожке с видом завоевателя, высоко поднимая ноги и поворачивая голову из стороны в сторону, будто инспектируя вражескую территорию.
Маркиз приоткрыл один глаз.
Кузьмич приближался.
Маркиз открыл второй глаз.
Кузьмич остановился у крыльца, посмотрел на кота сверху вниз и издал воинственный клич — что-то среднее между кукареканьем и боевым рёвом.
Дед Матвей потом рассказывал, что всё произошло за три секунды. Маркиз поднялся — не вскочил, а именно поднялся, медленно и величественно, как поднимается с трона оскорблённый монарх. Он распушил хвост, выгнул спину и зашипел.
Кузьмич, надо отдать ему должное, не отступил. Он расправил крылья и бросился в атаку.
То, что последовало, дед описал как «Сталинградскую битву в миниатюре». Перья летели во все стороны. Маркиз был быстрее, но Кузьмич — напористее. Они катались по двору клубком из рыжей шерсти и чёрных перьев, поднимая тучи пыли.
Дед схватил веник и попытался их разнять, но получил клювом по руке и отступил.
— Ах ты ж, зараза пернатая!
Битва закончилась так же внезапно, как началась. Маркиз совершил какой-то немыслимый кульбит, оказался у Кузьмича на спине и вцепился ему в гребень. Петух заорал благим матом и позорно бежал, теряя перья, через калитку, через дорогу и обратно к Зинаиде.
Маркиз сел посреди двора, поднял лапу и начал умываться — с таким невозмутимым видом, будто ничего не произошло.
Дед Матвей хохотал так, что у него заболел живот.
— Ну ты даёшь! — сказал он, утирая слёзы. — Маркиз! Ты ж его отделал! Ты ж его в бараний рог скрутил!
Маркиз посмотрел на деда и медленно моргнул. Мол, а ты сомневался?
Зинаида прибежала через пять минут — встрёпанная, в халате, с выражением праведного гнева на лице.
— Матвей! Твой кот моего Кузьмича чуть не убил!
— А твой Кузьмич ко мне во двор зачем полез?
— Он гулял!
— Он воевать пришёл. Вот и получил.
Зинаида открыла рот, закрыла, посмотрела на Маркиза, который по-прежнему невозмутимо умывался, и вдруг рассмеялась.
— Ладно, — сказала она. — Кузьмичу наука. Может, хоть теперь угомонится.
— Чаю? — предложил дед.
— Наливай.
Они сидели на крыльце, пили чай с вишнёвым вареньем и обсуждали великую битву, обрастая всё новыми подробностями. К вечеру, когда дед пересказал историю соседу Петровичу, Маркиз в его версии уже сражался с тремя петухами одновременно. К концу недели вся Петровка знала, что у Матвея живёт «боевой кот, которого сам чёрт не берёт».
Маркизу эта слава была совершенно безразлична. Он по-прежнему лежал на крыльце, гонял мышей и ел рыбу.
Лето шло своим чередом. Дед Матвей работал в огороде, ходил за грибами в ближний лес, по воскресеньям навещал Веру. Маркиз всюду ходил за ним — ну, почти всюду. В лес не ходил, ждал у калитки. На кладбище — ходил.
Дед ставил цветы на могилу, садился на скамейку и говорил:
— Вот, Верунь, привёл тебе Маркиза. Помнишь, ты всегда хотела кота? Я говорил — зачем нам кот, от него шерсть везде. А теперь вот — шерсть везде, и ничего, живу.
Маркиз сидел рядом, прижав уши, будто прислушиваясь.
— Серёжка приезжал. Хочет меня в Рязань забрать. Я ему сказал — не поеду. Он обиделся, конечно. Но я не могу. Ты ж понимаешь.
Ветер шевелил листья берёзы, и тени бежали по могильной ограде.
— Я тут останусь. С Маркизом. Мы справимся. Правда, Маркиз?
Кот посмотрел на деда и тихо мяукнул.
В конце июля случилось то, чего Сергей боялся.
Дед упал.
Он шёл из огорода, нёс ведро с огурцами, споткнулся о корень яблони — той самой, антоновки, на которой год назад сидел Маркиз — и упал. Ведро покатилось, огурцы рассыпались по траве. Боль в колене была такая, что дед какое-то время лежал, глядя в небо, и не мог пошевелиться.
Маркиз появился через минуту. Он подбежал, обнюхал лицо деда, потом его руки, потом начал тереться головой о его щёку.
— Ничего, ничего, — сказал дед сквозь зубы. — Сейчас встану.
Он попытался встать и не смог. Колено не держало.
Маркиз сел рядом и замяукал. Не тихо, как обычно, а громко, протяжно, тревожно. Дед никогда не слышал, чтобы он так мяукал.
— Тише ты, тише. Напугаешь всю деревню.
Но Маркиз не замолкал. Он мяукал и мяукал, и его голос разносился по тихому летнему вечеру, как сирена.
Зинаида услышала через десять минут. Она перелезла через забор — ей было шестьдесят три, но лазила она, как в молодости, — увидела деда на земле и всплеснула руками.
— Господи! Матвей! Живой?
— Живой. Колено подвело. Помоги встать.
Она помогла. Отвела в дом. Перевязала колено. Позвонила фельдшеру в Кузнецовку — та сказала, что, скорее всего, растяжение, но надо бы в район, сделать снимок.
— Я позвоню Серёже, — сказала Зинаида.
— Не надо.
— Надо, Матвей. Надо.
Дед лежал на кровати, Маркиз лежал у него на животе, и оба смотрели в потолок. За окном темнело. Сверчки заводили свою вечернюю песню.
— Вот и всё, Маркиз, — сказал дед тихо. — Теперь точно заберут.
Маркиз поднял голову и посмотрел на него. В полумраке его глаза светились зелёным.
— Не хочу я в город. Не хочу в квартиру. Там стены бетонные. Там небо — квадрат между крышами. Там нет тебе ни мышей, ни бабочек, ни... — он запнулся. — Ни Веры.
Кот положил голову ему на грудь. Его мурлыканье было тихим и ровным, как шум далёкого моря.
Дед закрыл глаза и незаметно для себя уснул.
Сергей приехал на следующий день. Привёз врача из района — молодого, деловитого. Тот осмотрел колено, покачал головой, выписал мази и сказал, что «в целом для вашего возраста — нормально, но нагрузки надо снижать».
После того как врач уехал, Сергей сел напротив отца.
— Батя.
— Знаю, что скажешь.
— Батя, я не могу так. Я не могу жить и каждый день думать — а вдруг ты там упал, а вдруг тебе плохо, а вдруг...
— Я тоже не могу, — перебил дед. — Не могу уехать. Пойми. Это мой дом. Моя земля. Я здесь с двадцати лет. Мы с Верой этот дом вместе строили, своими руками, брёвнышко к брёвнышку. Каждая доска — наша. Каждый гвоздь.
Его голос дрогнул, но он справился.
— Я не прошу тебя понять. Я прошу — оставь меня здесь.
Сергей молчал долго. Потом встал, подошёл к окну и посмотрел во двор. Маркиз сидел на крыльце и смотрел на воробьёв, которые купались в пыли у забора.
— Ладно, — сказал Сергей наконец. — Ладно. Но я буду приезжать каждые две недели. И телефон чтоб был заряжен. Всегда. Договорились?
— Договорились.
— И ещё. Я поставлю тебе этот... как его... «тревожную кнопку». Такая штука на шее, нажал — и скорая едет.
— Серёж, какая скорая? До ближайшей скорой — час езды.
— Ну хотя бы мне сигнал придёт.
Дед посмотрел на сына и вдруг почувствовал, как в горле встаёт комок. Не от обиды — от нежности. Серёжка. Мальчик, которому он когда-то делал деревянные сабли и учил ловить рыбу. Мужчина, который теперь учил его, как жить.
— Спасибо, сынок, — сказал он. — Спасибо, что не стал спорить.
Сергей обернулся, и на мгновение дед увидел в его глазах блеск — то ли свет из окна, то ли слёзы.
— Я за тебя боюсь, батя.
— Я знаю. Но ты не бойся. У меня Маркиз. Он, если что, позовёт на помощь. Вон, Зинаиду позвал. Орал так, что в Кузнецовке, наверное, слышали.
Сергей невольно улыбнулся.
— Кот-спасатель.
— Не просто кот. Маркиз.
Август выдался тёплым и щедрым. Яблони ломились от плодов — антоновка уродилась такая, что дед не успевал собирать. Он варил варенье, сушил яблоки, раздавал соседям. Маркиз в заготовках не участвовал, но всегда присутствовал — сидел на подоконнике и наблюдал за процессом с выражением усталого менеджера, контролирующего производство.
— Ты бы хоть яблоко погрыз, — говорил дед.
Маркиз отворачивался с видом оскорблённого достоинства. Яблоки — это для плебеев. Ему — рыбу.
Колено у деда постепенно прошло. Он снова ходил в огород, хотя стал осторожнее — обходил злополучный корень стороной. Маркиз, будто понимая, что старику нужна компания, стал ходить за ним по пятам: в огород, к колодцу, к сараю. Дед называл это «эскорт».
— Ну что, Маркиз, пойдём картошку окучивать? Или у тебя другие планы?
У Маркиза других планов не было. Он шёл рядом, иногда отвлекаясь на бабочку или кузнечика, но всегда возвращаясь.
По вечерам они по-прежнему сидели на крыльце. Дед пил чай, Маркиз лежал рядом, и они вместе смотрели, как солнце садится за лес, как небо становится розовым, потом сиреневым, потом тёмно-синим, и одна за другой загораются звёзды.
— Вера любила этот час, — говорил дед. — Она говорила: «Матвей, посмотри, какое небо. Когда ещё такое увидишь?» А я отвечал: «Завтра увижу, послезавтра». И она смеялась. У неё смех был... как колокольчик. Тоненький такой. Звонкий.
Он замолкал, и только мурлыканье Маркиза нарушало тишину.
— Знаешь, что я понял, Маркиз? Что каждый вечер — он один такой. Неповторимый. И небо каждый раз другое. И звёзды чуть-чуть по-другому стоят. Вера это знала. А я только сейчас научился видеть.
Маркиз потёрся головой о его руку. Мол, лучше поздно, чем никогда.
В сентябре, когда листья начали желтеть, а по утрам на траве появлялась изморозь, произошло ещё одно событие.
К деду пришла девочка.
Ей было лет десять. Тоненькая, с двумя косичками и серьёзными серыми глазами. Она стояла у калитки и смотрела на Маркиза, который разлёгся на крыльце, подставив живот осеннему солнцу.
— Дедушка, это ваш кот? — спросила она.
— Мой, — сказал дед, выходя из дома. — А ты чья?
— Я Даша. Мы с мамой в тот дом переехали, — она показала на дом через три двора, пустовавший уже лет пять, с тех пор как умерла баба Нюра.
— А, так вы новые жители. Ну, проходи, Даша. Хочешь кота погладить?
Даша хотела. Она осторожно подошла к Маркизу и протянула руку. Маркиз приоткрыл один глаз, оценил ситуацию и снова закрыл. Разрешил.
— Он мягкий, — сказала Даша.
— Ещё бы. Я его каждый день расчёсываю. Он у меня ухоженный.
— А как его зовут?
— Маркиз.
— Потому что важный?
— Потому что маркиз, — сказал дед, будто это всё объясняло.
Даша стала приходить каждый день. Она оказалась тихой, вдумчивой девочкой. Мать её работала дистанционно — что-то с компьютерами, дед не вникал — и переехала в Петровку «за тишиной и чистым воздухом». Отца не было, или был, но где-то далеко, и Даша про него не говорила.
Она полюбила Маркиза сразу и безоговорочно. А Маркиз — невиданное дело — полюбил её. Он позволял ей носить себя на руках, чесать за ухом и даже — дед не верил своим глазам — повязывать ему на шею ленточку.
— Маркиз, ты совсем достоинство потерял, — говорил дед, глядя, как кот с ленточкой на шее важно прохаживается по двору.
Маркиз делал вид, что не слышит.
Даша помогала деду в огороде — неумело, но старательно. Она засыпала его вопросами: почему помидоры красные, почему огурцы колючие, почему яблоки падают. Дед отвечал терпеливо, иногда придумывая ответы на ходу.
— Дедушка Матвей, а почему Маркиз мурлычет?
— Потому что ему хорошо.
— А когда ему плохо, он тоже мурлычет?
Дед задумался.
— Знаешь, Даша, коты иногда мурлычут, когда им больно или страшно. Говорят, они так себя лечат.
— Как песня?
— Да. Как песня. Когда человеку плохо, он тоже иногда поёт. Или плачет. А кот — мурлычет.
Даша кивнула, приняв это как важную истину, и пошла искать Маркиза, чтобы послушать его песню.
Дед смотрел ей вслед и думал: вот ведь как бывает. Думал — один на свете, а жизнь подбрасывает то кота, то девочку с косичками. И каждый раз — вовремя.
Осень опускалась на Петровку мягко, как шаль на плечи. Листья летели, кружась, ложились золотым ковром. Дед Матвей топил печку, Маркиз лежал у огня, и в доме пахло яблоками и дровами.
Сергей приезжал, как обещал, каждые две недели. Привозил продукты, лекарства, однажды — новый телефон, «с большими кнопками, батя, не потеряешь». Дед телефон принял, но заряжал через раз — по привычке.
Однажды вечером, когда Сергей собирался уезжать, он остановился у порога и сказал:
— Знаешь, батя, я тебе завидую.
— Чему?
— Тому, что ты знаешь, где твоё место. Я вот в Рязани живу двадцать лет, а до сих пор чувствую себя... как в гостях.
Дед подошёл, положил руку сыну на плечо.
— Это не место знает человека, Серёж. Это человек знает своё место. Ты найдёшь. Не торопись.
Сергей уехал. Дед закрыл калитку и пошёл в дом. Маркиз ждал у двери.
— Пойдём, Маркиз. Холодает. Зима скоро.
Зима пришла рано — в конце октября ударили заморозки, а в ноябре уже лёг снег. Петровка превратилась в открытку: белые крыши, белые заборы, белые яблони, как невесты.
Маркиз зиму не любил. Он выходил на крыльцо, трогал лапой снег, морщился и быстро возвращался в тепло. Дед смеялся.
— Что, Маркиз, не маркизовская погода? Ничего, потерпи. До весны.
Они зимовали вместе, как пережидают шторм на корабле — терпеливо, помогая друг другу. Дед топил печку, варил суп, по вечерам читал вслух — иногда газету, иногда книгу. Маркиз слушал, свернувшись у него на коленях.
По воскресеньям дед надевал валенки, тулуп и шёл на кладбище. Расчищал снег с могилы, ставил еловую ветку. Маркиз оставался дома — в такой холод даже его преданность имела границы.
— Верунь, — говорил дед, стоя у могилы в клубах собственного дыхания, — у нас всё хорошо. Маркиз здоров, толстеет. Серёжка приезжает. Девочка Даша приходит, помогает. Не пропадём.
Ветер метал снежную крупу, берёза скрипела, и дед торопился домой — к теплу, к Маркизу, к чаю с вареньем.
Весна вернулась, как всегда возвращается — неожиданно, с ручьями, с капелью, с первым робким солнцем. Снег сошёл за неделю, земля парила, и дед Матвей, несмотря на колено, несмотря на поясницу, несмотря на свои семьдесят девять лет, вышел в огород с лопатой.
Маркиз сидел на заборе и смотрел. За зиму он не растолстел — возмужал ещё больше. Его рыжая шерсть блестела на солнце, как медь.
— Ну что, Маркиз, — сказал дед, воткнув лопату в землю и утерев лоб. — Третье наше лето начинается. Готов?
Маркиз спрыгнул с забора, подошёл к деду, потёрся о его ноги и посмотрел вверх — прямо в глаза.
В этом взгляде было всё: и преданность, и покой, и тихая, безусловная любовь, которую не нужно объяснять словами.
Дед наклонился, погладил кота и сказал:
— Ну и хорошо. Ну и ладно. Живём.
Над Петровкой зазвонили колокола — начиналось воскресное утро. Яблони стояли ещё голые, но уже набухали почки, и скоро, совсем скоро они покроются белым цветом, и Маркиз снова заберётся на ветку — ловить бабочек и смотреть на мир с высоты.
А дед поставит блюдце с молоком. И сядет на крыльцо. И будет жить.
Потому что жизнь — она вот: чай с чабрецом, кот на коленях, звон колоколов и яблоня, которую ты посадил тридцать лет назад. И всё это — твоё. И ничего больше не надо.
Вечером дед сидел на крыльце и смотрел на закат. Маркиз, как всегда, был рядом. Небо полыхало розовым и золотым, и тени от яблонь ложились на землю длинными полосами.
— Знаешь, Маркиз, — сказал дед, — Вера была права. Каждый вечер — один такой. Неповторимый.
Маркиз мурлыкнул и прикрыл глаза.
И они сидели вместе — старик и кот — пока не загорелись звёзды и не опустилась на Петровку тихая, тёплая ночь.
---------------------------------------------------------------------------------------------
Большая просьба подписаться на мой канал . Вам не в тягость , а мне в радость .
(По секрету скажу – дальше будет ещё интереснее )