103 подписчика

ОН МЕЧТАЛ НАКОРМИТЬ ВЕСЬ МИР, НО САМ УМЕР ОТ ГОЛОДА В ТЮРЬМЕ

ВчераВчера

8 мин

Фрагмент из повести “Спецблокада: откровения заключённого”

Здесь, на “третьяке”, в 1942 году высокопоставленные злодеи и низкоранговые ничтожества уморили голодом того, кто не только мечтал, но и сделал первые реальные шаги к тому, чтобы накормить всё человечество, одного из величайших людей двадцатого столетия, честнейшего и порядочнейшего человека - академика Николая Ивановича Вавилова.

Помню,

Фрагмент из повести “Спецблокада: откровения заключённого”

Помню,

Оглавление

Продолжение.
Предыдущая публикация:
Продолжение следует...

Фрагмент из повести “Спецблокада: откровения заключённого”

litres.ru

Спецблокада. Откровения заключённого — Александр Игоревич | Литрес

Продолжение.

Предыдущая публикация:

СпецБлокАда

ТЮРЕМНЫЕ И ЛАГЕРНЫЕ ИСТОРИИ3 дня назад

Помню, с каким благоговением упоминалось это имя в учёной среде генетиков, селекционеров, физиологов растений и биологов в целом. Как я, будучи аспирантом, при планировании собственных исследований и работе с экспериментальными данными мысленно обращался к его гению: “А что бы на это сказал Николай Иванович?”. Вопрос праздным не был: он дисциплинировал, заставлял быть критичным, ответственным и требовательным к себе, к своей научной работе и её результатам.

Первую диссертацию - кандидатскую - по собственному выбору и настоянию я защищал именно в Вавиловском институте - в его главном детище. Это ВНИИ растениеводства имени Н.И. Вавилова на Большой Морской в Санкт-Петербурге…

Почти тридцать лет назад, на одном всероссийском научном симпозиуме мне посчастливилось познакомиться с замечательным человеком - профессором МГУ Марией Гавриловной Зайцевой.

Неприметная, сухонькая, лет семидесяти пяти, несловоохотливая, строгая, с недовольным выражением лица - таково было первое впечатление о ней. Несмотря на это, коллеги и даже студенты обращались к Марии Гавриловне не только подчёркнуто уважительно, но, одновременно, и запросто, без дистанции - с той снисходительной теплотой, как обращаются к своенравной, капризной, но доброй родной бабушке: “Марь Гавриловн, а вот, посмотрите! Марь Гавриловн, а подойдите к нам!”. Они не обращали ровно никакого внимания ни на её нахмуренные брови, ни на раздражённое ворчание, однако при этом старались во всём ей учтиво потакать. Особенности такого необычного, своеобразного, но трогательного отношения сразу бросались в глаза, и создавалось впечатление, что за всем этим кроется нечто значительное, какая-то тайная коллективная обусловленность, вроде табу.

Она была потомственной учёной и одной из питомиц Николая Ивановича Вавилова. Не студенткой, не аспиранткой, а… подопечной - дочкой близкого товарища и коллеги. Учёный-биолог Гавриил Зайцев рано ушёл из жизни, оставив семью с маленькими детьми в бедственном положении, да ещё в Туркестане, где работал начальником опытной станции по селекции хлопка. Благодаря Николаю Ивановичу, его заботливому участию, помощи деньгами и продуктами в те непростые и несытые годы, хлопотам об устройстве детей, семья Зайцевых сохранилась, благополучно переехала в Москву и пережила самое трудное для неё время. Маленькая Маша выросла, решила пойти по стопам отца и доброго друга семьи - Николая Ивановича, стала студенткой и аспиранткой биофака МГУ, потом кандидатом, и в итоге - доктором наук, профессором, видным учёным-физиологом.

Всё это рассказывала нам сама Мария Гавриловна за чаепитием, которое устроили в честь нас - коллег, командированных на научный симпозиум. Она присоединилась к нам сразу же, как только узнала, что мы приехали из Саратова, и была очень рада, поскольку Вавилов как учёный состоялся именно в Саратове. Куда при этом девались её чопорность, ворчливость и недовольство - нахмуренные брови разгладились, глаза лучились радушием, бледное, морщинистое личико порозовело, приняло счастливое выражение, дополняемое доброй улыбкой. Она могла рассказывать о Вавилове часами, без остановки - её благодарность этому человеку была поистине безмерной.

Николай Иванович, безусловно, был не только великим учёным, но и гуманистом - достойнейшим из людей своего времени. Его душевная теплота, чуткость и человеколюбие не имели границ. Все окружавшие его люди: коллеги, студенты, не говоря уже о домочадцах, были охвачены его вниманием и заботой, всем он спешил на помощь в трудную минуту, для каждого находил время! И это на фоне его титанического труда: в Академии наук*, в Институте растениеводства**, который возглавлял, в высших учебных заведениях, в многочисленных экспедициях, в работе над научными статьями и монографиями мирового значения, в противостоянии с “народными академиками от сохи” - негодяями, бездарями и шарлатанами постреволюционной рабоче-крестьянской “науки”.

* ВАСХНИЛ - Всесоюзная Академия сельскохозяйственных наук имени Ленина в те годы занимала доминирующее положение и пользовалась большим влиянием по сравнению с другими, в т.ч. Академией наук СССР (АН СССР);

** ВИР - Всесоюзный институт растениеводства, позднее - ВНИИ растениеводства имени Н.И. Вавилова;

Гений Н.И. Вавилова - человека, гражданина и учёного всегда удивлял меня и питал своим примером, как вот уже почти столетие питал и продолжает питать целые поколения русских учёных.

Долго терпел его Сталин - не тронули ни в начале тридцатых, ни в конце. Травлю периодически устраивали - это да. И на него самого, и на сподвижников. Но не добивали, хотя ручонки поганые чесались, в этом нет сомнений - его демонстративно независимое поведение, непокорство по тому времени были слишком рискованными. Как это понимать? Плебейская сущность пасовала перед гением? Безупречность обезоруживала? Может, побаивались справедливой смуты в учёной среде? Хотя, скорее всего, преобладал чистый прагматизм - слишком полезен он был тогда для власти: научная и практическая деятельность Вавилова сулила беспримерные в истории перспективы и выгоды для народного хозяйства. А заменить его было некем - это вам не Мичурин и не Лысенко…

Выждали удобный момент и посчитались с ним в начале войны - тогда уже всем было не до глобального прорыва в растениеводстве, не до научного потенциала и не до хозяйственных перспектив. Повод нашли очень быстро и просто…

…Я лежал ночью на шконке-коротышке. Ноги почти до середины голени свисали над полом. Железная арматура под тощим матрасом болезненно впивалась в тело. Лежал, вспоминал, думал и… мысленно общался с Вавиловым:

“Вот так, Николай Иванович, добрый, честный ты человек… Вот где нам с тобой снова довелось встретиться… Раньше я б не позволил себе обращаться к тебе на ты, даже в мыслях. Но теперь всё поменялось: оба мы арестанты, да и на ты - оно даже как-то сердечнее, что ли… Может, ты тоже сидел в этой самой камере и так же не спал ночами, лёжа на этом омерзительном одре, при твоём-то росте, озябший, голодный, больной, безнадёжно опустошённый. Может быть, ты и последнюю минуту жизни встретил на этой самой шконке, которая теперь досталась мне?

Неужели наши пути опять пересеклись? И где… Вот ведь судьба! Просто уму непостижимо. Я ведь тоже, как и ты, начал свою научную карьеру в Саратове. И в той же области знаний. Один из первых научных докладов я сделал на Вавиловских чтениях в аграрном университете твоего же имени. Одну из первых научных статей опубликовал в сборнике, посвящённом твоему юбилею. Кандидатскую диссертацию защитил в твоём знаменитом на весь мир институте. Каким это было счастьем! Как я тогда гордился этим!

Ты ведь для меня с юности был образцом человека и учёного. Вся жизнь была так или иначе связана с тобой. На стене рабочего кабинета - твой портрет. На книжных полках - твои книги.

Помню, в Питере меня, саратовца, как дорогого гостя встречала Татьяна Ивановна Лассан - директор твоего музея. Она дарила мне книги о тебе, а я потом, выполняя её задания, посылал ей письма, в которых сообщал все крупицы вновь полученных сведений о саратовском периоде твоей жизни.

Кстати, руководство ВИРа в своё время официально приглашало меня остаться работать в институте, в Питере. Такой шанс бывает только раз в жизни, а я, осёл, упустил его - не решился на переезд с насиженного места, о чём теперь глубоко сожалею. Глядишь, всё сложилось бы совсем иначе…

Вот как ведь всё обернулось-то…

Вот где судьба нас снова свела…

А ведь, я, пожалуй, единственный из целой армии твоих последователей, кому уготовано было посетить твоё последнее горькое пристанище. Да ещё в таком качестве…

Хотя, знаешь, как бы глупо ни звучало, это ведь тоже, пусть скорбная, горькая, но честь для меня…

Только как жить-то теперь после всего этого? Бороться с грязной клеветой, обряженной в уголовное дело, уж ты-то, Николай Иванович, меня лучше всех понимаешь, очень трудно, а отсюда и вовсе бессмысленно - всё равно, что биться головой о метровые стены этого спецблока…

Прости меня, дорогой Николай Иванович, что не оправдал я твоего участия в своей сумбурной жизни. Прости за всё и покойся с миром…”.

…На продоле глухая тишина, такая же глухая, как режим изоляции, как стены, решётки, кирпичный забор и ворота старинной тюрьмы… Спецблокада…