Весть о том, что я, оказывается, женщина исключительно обслуживающего профиля, настигла меня в субботу, за чашкой чая с покупными эклерами. Эклеры были так себе — крем из маргарина лип к нёбу, оставляя послевкусие дешевой ванили и безысходности. Но куда более сильное послевкусие оставили слова моей родной маменьки, Зинаиды Аркадьевны.
Собрались мы в моей двушке. За столом сидели: сама восьмидесятилетняя маменька, осанистая и торжественная, как памятник первооткрывателям; моя тридцатилетняя дочь Леночка; её законный супруг Костик, чья борода требовала ухода больше, чем весь наш семейный бюджет; и шестилетний внук Тимофей, не отрывавший стеклянного взгляда от планшета. Мой муж Слава тоже присутствовал физически, но ментально он, как обычно в моменты надвигающейся бури, находился где-то в районе стратосферы, сосредоточенно изучая стык обоев в углу.
— В общем, я всё решила и у нотариуса была, — Зинаида Аркадьевна промокнула губы бумажной салфеткой. — Дачу в Сосновке я переписываю на Тимофея. Ему нужнее. Мальчику расти, ему свежий воздух требуется, своя земля. А то вырастет, а у него за душой ни метра.
В комнате повисла пауза. Такая, знаете, густая, хоть топором руби. Я поперхнулась маргариновым кремом.
— Мам, — осторожно начала я, чувствуя, как внутри закипает что-то нехорошее. — На Тимофея? Которому шесть лет? А ничего, что эта дача последние двадцать пять лет держится исключительно на моем горбу? Кто там крышу перекрывал в прошлом году? Кто скважину бурил, когда колодец пересох?
— Ой, мам, ну что ты начинаешь! — тут же влезла Леночка, закатывая глаза так, что стали видны белки. — Бабушка думает о будущем поколения! Ты же сама говорила, что все ради детей. Ну вот! Тимоша будет полноправным землевладельцем. А ты туда просто полоть грядки ездить будешь. Тебе же нравится в земле ковыряться! Фитнес на свежем воздухе.
Костик, поправляя на носу очки в тонкой оправе, важно кивнул:
— Марина Львовна, мы, как законные опекуны Тимофея, будем управлять недвижимостью до его совершеннолетия. Вы не переживайте, доступ на территорию вам никто не закрывает. Участок большой, сажайте свои кабачки, мы только за экологически чистые продукты.
Я перевела взгляд на Славу. Слава вдруг очень заинтересовался крошкой на скатерти и начал гонять ее ногтем от блюдца к чашке. Помощи оттуда ждать не приходилось. Как говорил товарищ Новосельцев: «Вялый и безынициативный работник». Вот и муж у меня такой же.
В голове стремительно щелкал калькулятор. Дача в Сосновке — это не просто шесть соток. Это кусок моей жизни. Это вырванные с боем у начальства отгулы, чтобы принять машину с навозом. Это стертые до кровавых мозолей руки, когда мы со Славой ставили новый забор из профнастила, потому что нанимать бригаду было дорого. Это кредитная карточка, с которой я оплачивала замену сгнивших венцов у бани. И вот теперь, оказывается, я там просто бесплатное приложение к тяпке.
— Значит, полоть, — медленно повторила я, глядя прямо в глаза Костику. — А управлять, значит, вы будете.
— Ну естественно, — снисходительно улыбнулся зять. — Должен же кто-то следить за концептуальным развитием участка. Там зону барбекю надо расширить, газон рулонный постелить...
Я промолчала. Встала, молча собрала чашки со стола и ушла на кухню. Включила воду, выдавила на губку щедрую каплю моющего средства. В голове крутилась фраза из старого кино: «Сама, сама, сама!». Ну что ж. Опекуны так опекуны.
Майские праздники выдались жаркими. Природа словно издевалась, выкрутив рубильник солнца на максимум. Наша «опекунская» семья торжественно выехала в Сосновку.
Леночка с Костиком приехали на своем кредитном кроссовере. Из багажника были торжественно извлечены: огромный надувной фламинго для плавания (хотя до ближайшей речки пилить три километра через лес), ящик какого-то немыслимого крафтового лимонада, колонка для музыки и гамак.
Я приехала на электричке, потому что в машину к «управляющим» не влезла — место было занято фламинго. В моих сумках покоились: пятикилограммовый кусок свинины для запекания, мешок макарон, три десятка яиц, средство от комаров, запас туалетной бумаги на полгода и новый шланг для полива, за который я отдала из своей зарплаты две с половиной тысячи.
Слава остался в городе, сославшись на радикулит. Я его не винила. Он предчувствовал.
— Марина Львовна! — крикнул с крыльца Костик, едва я, отдуваясь, втащила сумки в калитку. — А почему в доме так пыльно? И холодильник пустой. Мы с дороги, Тимоша кушать хочет!
Я стерла пот со лба.
— Так вы же управляющие. Вот и управляйте. Тряпку в зубы — и вперед. А холодильник пустой, потому что в него продукты сами не прыгают. Их в магазине покупать надо.
Леночка возмущенно всплеснула руками:
— Мам, ну мы же гости! Мы приехали отдыхать, наслаждаться природой. Ты что, внуку макароны по-флотски не приготовишь?
Макароны я, конечно, приготовила. И свинину запекла, щедро нашпиговав ее чесноком и морковкой. Не морить же ребенка голодом, хотя ребенок требовал пиццу и сосиски, громко рыдая на весь участок.
Весь май и июнь картина не менялась. В пятницу вечером прибывали «лорды». Костик натягивал гамак между двумя старыми яблонями, ложился туда с телефоном и начинал вести важные переписки. Леночка стелила плед на лужайке, мазалась маслом для загара и делала селфи с подписью «Выходные в родовом поместье».
А «родовое поместье» требовало жертв. Моих.
Вставала я в шесть утра. Поливала теплицу. Пропалывала морковь, огурцы и зелень. Потом шла к плите. Готовила сырники на завтрак, тушила капусту с мясом на обед. Мыла посуду в ледяной воде, потому что бойлер почему-то стал барахлить.
Финансовый вопрос встал ребром в середине июня. Пришла квитанция за электричество. Сумма была такая, словно мы на даче не лампочки включали, а освещали взлетно-посадочную полосу.
— Костя, — я положила квитанцию на стол перед зятем, который как раз ковырял вилкой окрошку. — Тут за свет нагорело прилично. Вы обогреватель по ночам включаете?
— Включаем, — невозмутимо ответил он. — Леночке зябко спать. И воду в бассейне детском я кипятильником грел. А что?
— А то, что оплатить бы надо.
Костик искренне удивился:
— Марина Львовна, ну вы даете! Это же ваша дача! В смысле... ну, вы же тут постоянно живете. Мы так, на выходные приезжаем. Не будем же мы счетчики делить. У нас и так ипотека, и Леночка на массаж записалась.
Я посмотрела на дочь. Леночка увлеченно мазала сметану на кусок хлеба и делала вид, что оглохла.
— Понятно, — тихо сказала я. Квитанцию забрала. Оплатила сама. Но внутри у меня что-то щелкнуло. Тот самый предохранитель, который отвечает за безграничное материнское терпение.
Последней каплей стал инцидент в июле. На улице стояло пекло. Земля потрескалась, растения опустили листья, умоляя о воде. Я таскала лейки из бочки, потому что шланг не дотягивался до дальних грядок. Спина гудела так, словно по ней проехал трактор. Руки, несмотря на перчатки, въелись грязью, ногти обломались.
В субботу утром на участок въехали две чужие машины. Из них вывалилась шумная компания — друзья Костика и Леночки. С гитарами, пакетами угля и ящиками пива.
— Мамуль! — пропела дочь, порхая по крыльцу в легком сарафане. — Мы тут ребят позвали. Ты не могла бы нам мясо замариновать? И картошки отварить молодой, с укропчиком. А то мы пока разложимся, пока то да сё... И сделай так, чтобы Тимоша под ногами не путался, ладно?
Я стояла посреди двора с тяжелой лейкой в руках. По лицу тек пот, оставляя грязные дорожки. Я посмотрела на компанию молодых, здоровых людей, которые приехали в «свое поместье» отдыхать. Посмотрела на Костика, который уже хозяйским жестом показывал друзьям, где они будут ставить мангал.
— Лена, — мой голос прозвучал подозрительно спокойно. — А где вы спать всех положите? У нас всего три комнаты.
— Ой, ну вы с папой (хотя Слава так ни разу и не приехал) можете в летней кухне перекантоваться на раскладушке. Там же тепло! А ребята в доме разместятся.
Я поставила лейку на землю. Вода плеснула мне на старые резиновые калоши. Вспомнилась другая великая цитата: «Наши люди в булочную на такси не ездят». А мои, значит, ездят прямо у меня на шее.
— Значит так, землевладельцы, — громко и отчетливо сказала я. Разговоры во дворе стихли. Костик обернулся, держа в руках шампур. — Мясо маринуете сами. Картошку чистите сами. Ребенка развлекаете сами.
— Мам, ты чего? — захлопала ресницами Лена. — Обиделась, что ли? Ну возраст, гормоны, понимаю...
Я не стала слушать. Я развернулась и пошла к сараю. Достала свою старую, но надежную спортивную сумку. Сложила туда свои немногочисленные вещи. Потом зашла в сарай. Сняла с крючка новенький, купленный за свои кровные шланг. Положила в пакет. Туда же отправился секатор фирмы «Фискарс» — подарок мужа на Восьмое марта.
Вышла во двор. Подошла к щитку на стене дома. Открыла металлическую дверцу и уверенным движением выкрутила две пробки-автомата. Они были новые, я их весной ставила, потому что старые постоянно выбивало. Пробки тоже отправились в сумку.
— Марина Львовна, вы что делаете?! — голос Костика дал петуха. Он бросил шампур и подбежал ко мне.
— Забираю свое имущество, Константин, — вежливо ответила я, застегивая сумку. — Как вы справедливо заметили, это участок Тимофея. А вы — управляющие. Вот и управляйте. Без света, правда, насос в скважине не работает, так что воды тоже не будет. Но вы ребята современные, креативные. Что-нибудь придумаете. Колодцы там копать, костер трением добывать.
— Мама, это не смешно! — взвизгнула Лена. — У нас гости! У нас мясо в холодильнике стухнет! Как мы без воды в туалет ходить будем?!
— В кустики, Леночка, в кустики. Единение с природой, как ты и хотела.
Я закинула сумку на плечо.
— Дачу переписали на внука? Прекрасно. Пусть внук налоги платит, забор красит и крышу латает. А я, пожалуй, пойду. Фитнес на свежем воздухе мне противопоказан по состоянию здоровья.
Я шла по пыльной деревенской дороге к станции, и с каждым шагом мне становилось все легче. Спина выпрямилась. В голове играла какая-то бодрая советская песня, кажется, про стройотряды.
В городе меня встретил ошарашенный Слава. Увидев меня с дорожной сумкой, из которой торчал зеленый шланг для полива, он выронил газету.
— Мариша... Ты чего? Поругались?
Я молча прошла в ванную, включила горячую воду. Набрала полную ванну, добавила пену с ароматом лаванды. Легла туда и пролежала час, отмывая руки жесткой щеткой.
Вечером начался телефонный террор.
Сначала звонила Лена. Плакала, кричала, что я испортила им выходные, что гости уехали, потому что не смогли смыть за собой в унитазе, а холодильник потек и испортил паркет (который, к слову, я сама циклевала пять лет назад).
Потом звонил Костик. Пытался давить авторитетом.
— Марина Львовна, это саботаж. Вы ведете себя нерационально. Мы готовы компенсировать вам стоимость этих пробок, вернитесь и вкрутите их обратно! Тимоша плачет, он не может смотреть мультики без вай-фая!
— Костя, — ласково проворковала я в трубку. — Вызовите электрика. Заплатите ему пять тысяч за вызов в выходной день. Потом вызовите сантехника, потому что без воды у вас скоро трубы завоняют. Учитесь управлять недвижимостью. Вы же взрослый, бородатый мужчина. Опекун. Дерзайте.
И повесила трубку.
В воскресенье Слава, осторожно заглядывая мне в глаза, спросил:
— Слушай, ну они же там пропадут. Дети все-таки. Может, съездишь, поможешь?
Я посмотрела на мужа. Взяла с полки его любимую кружку, подошла к мусорному ведру и сделала вид, что собираюсь ее выкинуть.
— Слава. Если тебе их так жалко — электричка отходит в 14:20. Езжай. Управляй. А я завтра иду в турагентство.
Слава побледнел, забрал у меня кружку и поспешно ретировался в комнату к телевизору. Больше он вопрос о спасении «детей» не поднимал.
Прошел месяц. Июль перевалил за экватор, плавно перетекая в август.
Я сдержала слово. Я сняла со своего накопительного счета те деньги, которые берегла на замену окон на дачной веранде, и купила себе путевку. Не в Турцию, нет. В хороший санаторий в Кисловодске. На три недели. С грязевыми ваннами, массажем, минеральной водой и полным пансионом.
Лена пыталась звонить мне еще несколько раз. Тон ее постепенно менялся от возмущенного к просящему. Выяснилось, что нанимать людей — дорого. Местные деревенские мужики, которых я годами прикармливала то банкой тушенки, то лишним рублем, наглого Костика невзлюбили и заломили ему за ремонт крыльца такую цену, что зять побледнел и ушел в закат.
Грядки заросли лебедой в человеческий рост. Засуха сделала свое дело — все мои посадки, оставшиеся без полива, пожелтели и умерли. Огурцы скрутились в жалкие крючки, помидоры осыпались черными пятнами фитофторы.
В августе мне позвонила сама Зинаида Аркадьевна. Голос у маменьки был строгий, но с легкой дрожью.
— Марина. Что происходит? Мне Леночка жалуется, что ты бросила дачу. Там все бурьяном поросло. Соседи звонили, говорят, участок выглядит как заброшенный. Как тебе не стыдно? Это же земля! Она ухода требует!
Я сидела на балконе санатория, пила нарзан из специальной кружечки с носиком и смотрела на горы. Воздух был чистый, свежий, без малейшей примеси запаха навоза или прелой травы.
— Мама, — спокойно ответила я. — Это не моя земля. Это земля твоего правнука Тимофея. И его законных опекунов. Я туда больше ни ногой. Я свое отработала. Тридцать лет батрачила. Хватит.
— Но они же молодые! Они не умеют! Костик себе палец молотком отбил, когда пытался доску прибить! А Лена плачет, у нее маникюр испортился! Ты мать или ехидна?
— Я женщина на отдыхе, мама. Если молодым нужна дача — пусть учатся. Если не нужна — пусть продают, когда Тимофею восемнадцать исполнится. А пока пусть платят взносы в кооператив, налоги на землю и целевые сборы на ремонт дороги. Кстати, ты им сказала, что в сентябре надо сдать пятнадцать тысяч на новую трансформаторную будку?
На том конце провода повисла тяжелая тишина. Зинаида Аркадьевна, видимо, прикидывала масштаб финансовой катастрофы, которая надвигалась на кошелек ее любимой внучки.
— Ты... ты жестокая женщина, Марина, — наконец выдавила мать и бросила трубку.
Я вздохнула. Допила нарзан. Никакой жестокости во мне не было. Только огромное, безбрежное чувство справедливости и облегчения.
Осенью Костик и Лена перестали ездить в Сосновку вообще. Как мне донесли соседки-пенсионерки (с которыми я, разумеется, поддерживала связь), дом стоял запертый, забор покосился от осенних ветров, а на участке сиротливо валялся сдувшийся розовый фламинго, покрытый толстым слоем грязи и опавших листьев.
Когда мы собрались на день рождения Тимофея в ноябре, тему дачи старательно обходили стороной. Лена выглядела уставшей — оказалось, что покупать овощи на рынке зимой очень дорого, а запасов с дачи в этом году не было. Ни баночки соленых огурчиков, ни варенья, ни квашеной капусты.
Костик молча жевал салат, не поднимая на меня глаз.
А я сидела за столом, в новом платье, купленном после возвращения из санатория, с аккуратной прической и свежим цветом лица. Руки мои были гладкими, без единой заусеницы и въевшейся земли.
— Бабушка, — подошел ко мне Тимофей, отвлекшись от планшета. — А мы летом на дачу поедем?
Я улыбнулась, погладила внука по голове и ласково ответила:
— Обязательно, милый. Поедете. Будешь там главным землевладельцем. А бабушка приедет к вам в гости. На один день. В белых брюках. И вы меня будете чаем поить. Из самовара. Который твой папа сам растопит.
Слава под столом легонько сжал мою руку. Он, кажется, впервые за долгое время понял, что жена у него — кремень. А опекуны... что ж, до совершеннолетия Тимофея оставалось еще двенадцать лет. Время научиться колоть дрова у них еще было.
Я откинулась на спинку стула и с удовольствием откусила кусок торта. Жизнь, определенно, налаживалась. Главное — вовремя выкрутить пробки.
***
Но жизнь, как известно, не терпит пустоты. И уж точно не прощает тех, кто принимает чужую заботу как должное.
В декабре случилось то, чего никто не ожидал. Позвонила Зинаида Аркадьевна. Голос дрожал — не от гнева, а от чего-то другого. Она попросила приехать. Срочно. И добавила три слова, от которых у меня похолодели руки: «Я всё поняла».
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке для читателей нашего клуба. Читать 2 часть →
Что именно поняла Зинаида Аркадьевна? И почему её голос звучал так, словно она впервые за восемьдесят лет испугалась собственных решений?