Дом стоял на отшибе, там, где вековые сосны смыкали кроны так плотно, что даже в полдень царил зеленоватый, мерцающий полумрак. Говорили, что место — это исстари было нехорошим, но Василию оно нравилось. Будучи человеком зажиточным и в делах разумно бережливым , он выкупил старую усадьбу, перестроил ее на свой лад. И лес вокруг словно бы притих, признав в нем хозяина.
С женой своей, Ариной, они жили душа в душу, но горечь от того, что так долго не было детей становилось грустно и печально. Арина часто сидела у окна, глядя, как ветер гонит по мшистой крыше сосновую хвою, и молилась. Василий же, чтобы заглушить тоску, приумножал богатство: закупал лес, держал пасеку, а в подвалах его хранились бочонки с мёдом и засоленными груздями.
Однажды поздней осенью, когда ветер выл в печных трубах, а за окном кружило первым снегом, в дверь постучали. Стук был глухим, неспешным, но от него, казалось, дрогнули половицы.
Арина отворила дверь и невольно отступила на шаг.
На пороге стояла женщина, похожая на корягу, вывернутую из болота. Одежда на ней висела грязными лохмотьями, лицо было глубокими морщинами, а глаза — выцветшие, почти белые — смотрели с той пристальной глубиной, от которой мороз идет по коже.
— Пустите переночевать, хозяева, — голос старухи оказался неожиданно чистым, будто струна прозвенела. — Замерзаю. Есть ли у вас кусок хлеба?
Василий вышел из горницы, хотел было дать отказ — время позднее, да и люди они осторожные. Но Арина вдруг положила руку ему на плечо. В глазах её стояла такая тоска, что Василий только вздохнул и махнул рукой:
— Заходи, бабушка. Негоже в такую ночь у порога держать.
Нищую провели в дом, усадили в тёплый угол. Арина, словно предчувствуя что-то важное, выставила на стол всё, что было в печи: наваристую уху, краюху ржаного хлеба, мёд в сотах и кувшин парного молока.
Старуха ела медленно, с каким-то древним достоинством, и пока она ела, ветер за окном стих. Даже сосны перестали шуметь.
Когда тарелка опустела, нищая отодвинулась от стола и вытерла губы. Белые её глаза вдруг прояснились, став прозрачно-синими, как лед на весенней реке.
«— Доброту вашу не забуду», — сказала она. — Знаю я, о чём вы ночами молитесь, Арина. О чём Василий плачет, уходя в лес, чтобы никто не видел. Сбудется ваша просьба. Ровно через год, в ночь на Ивана Купалу, родится у вас девочка.
Арина вскрикнула и прижала руки к груди. Василий побледнел, медленно перекрестился.
— Красавицей будет, — продолжала старуха, не сводя с них тяжёлого взгляда. — Волосом руса, глазами голуба, умна да статна. Но, — тут голос её стал жестким, как сосновая кора, — берегите дитя.
Есть в вашем лесу… нечисть. Или человек? Зовут его Веремей. Колдун он сильный. Много душ погубил, много дев в свою тьму уволок. Как увидит вашу дочь — пропадет она. Похитить захочет. Силою взять или хитростью, но женить на себе. Не допустите этого. Иначе хуже смерти будет.
— Как же нам беречь-то? — осипшим голосом спросил Василий.
— Верьте ей. Любите её. И помните: Веремей — гость в вашем доме, пока вы сами его не позовете. Ничего не берите из рук его, ни питья, ни еды, даже копейки медной. А как придет срок — ищите меня.
С этими словами старуха встала, взяла узелок с хлебом, который собрала ей Арина, и вышла в ночь. Следом за ней, словно по команде, взвыл ветер и хлопнул ставней. Василий бросился к порогу — но за дверью была лишь густая тьма и хлопья мокрого снега, упавшие с неба. Ни следов, ни огонька. Словно никого и не было.
Ровно через год, в ночь на Ивана Купалу, Арина родила дочь. Девочка оказалась именно такой, как было сказано: светловолосая, синеглазая, тихая и удивительно разумная не по годам. Назвали её Зариной.
Росла она, как сосенка на солнце, но отец с матерью тенью следовали за ней. Ни шагу одну не отпускали. Лес, который раньше Василий считал своим, теперь казался ему полным шорохов. Ему мерещилось, что из-за стволов за ними наблюдают. Иногда в сумерках он видел на опушке высокую фигуру в черном плаще, но стоило присмотреться — фигура исчезала, оставляя лишь запах прелой листвы и старого болота.
Зарине исполнилось двенадцать. Она была прекрасна, как и предсказано, и характер имела кроткий.
Но чем старше она становилась, тем тревожнее делалось в доме. В одну из осенних ночей Василий проснулся от того, что в доме странно тихо. Подойдя к окну, он увидел на крыльце черную кошку. Кошка сидела неподвижно, глядя в окно детской, и её зеленые глаза светились в темноте фосфорическим огнем.
Василий схватил ружье, заряженное серебряной пулей (на всякий случай), и выбежал. Но на крыльце никого не было. Только на перилах осталась глубокая царапина, будто от когтя, и несколько капель черной, пахнущей болотом жижи.
В ту же ночь Зарина впервые заговорила во сне.
Она сидела на кровати с открытыми глазами, и голос её был не детским, а тягучим, как мед:
— Веремей ждет. Веремей знает. Он придет, когда позовут.
— Кто позовет? — тряся её за плечи, спросила Арина.
Девочка моргнула и удивленно посмотрела на мать: — Мама? А почему ты плачешь? Мне снился красивый сад… Там кто-то звал меня по имени.
Утром Василий сказал жене: — Хватит. Надо искать ту странницу. Или мы сойдем с ума, или дитя потеряем.
Он надел тулуп и ушел в лес. Три дня бродил по соснякам, заходил в самые глухие места, куда даже зверь не хаживал. На третий день, когда уже отчаялся, он вышел к старому пню, поросшему серебристым мхом. На пне сидела та самая нищенка, чистая, в белом балахоне, и перебирала сухие коренья.
— Ждала тебя, Василий», — сказала она. — Значит, близко Веремей.
— Научи, как спасти дочь, — поклонился он ей в ноги.
— Веремея силой не взять. Он старше этих сосен, старше этой земли. Он — порождение здешней тоски и одиночества. Жениться на Зарине хочет, чтобы силу её светлую себе забрать.
Но есть у него слабость. Он в зеркала не смотрится. Истинного отражения не имеет. Обвешайте дом зеркалами. В каждую комнату, в каждую щель. В день свадьбы его, а будет она на Троицу, он придет в образе человека. Но если ни одной щели без зеркала не останется — он себя увидит. И рассыплется.
А Зарине дай вот это, — старуха протянула ему маленький мешочек из бересты. — Там земля с могилы невинно убиенной. Если Веремей коснется её — рука его иссохнет.
Василий взял мешочек, дрожащими руками спрятал за пазуху. Когда поднял глаза — нищенки уже не было. Только сосны шумели, переговариваясь кронами, да мшистый пень медленно врастал обратно в землю.
Вернувшись домой, Василий приказал служанкам закрыть ставни и начал развешивать зеркала. Арина сбилась со счета — их было больше сотни: больших, малых, круглых, в резных рамах. Дом засверкал, заискрился сотнями отражений.
Веремей явился ровно в Троицу. Не через дверь, а из леса. Утром Зарина вышла во двор покормить птиц, и перед ней из земли вырос высокий мужчина с лицом, похожим на восковую маску. Он был красив той мертвой, нечеловеческой красотой, и от него пахло тиной.
— Зарина, — сказал он, и голос его заставил замереть птиц в небе. — Ты моя. Я ждал тебя двенадцать лет. Пойдем со мной, будешь владычицей леса.
Но Зарина, хоть и испугалась, помнила наставления родителей. Она шагнула назад, к дому, и сжала в кармане берестяной мешочек.
— Не пойду, — твердо сказала она.
Веремей усмехнулся и протянул руку, чтобы схватить её. Но в этот момент из дома выбежал Василий с ружьем, а Арина распахнула все двери настежь.
Солнце ударило в сотни зеркал, разом вспыхнув ослепительным светом. Двор озарился так, будто зажглось сто солнц. Веремей вскинул руки, защищая лицо, но было поздно.
Он увидел себя.
Со всех сторон, отовсюду, из каждого окна, из каждой рамы на него смотрело его истинное лицо — не красивого мужчины, а древнего, сгнившего чудовища с пустыми глазницами и торчащими из пасти клыками. Он увидел свою суть, ту, которую прятал столетиями.
Вой, не похожий ни на звериный, ни на человечий, разорвал тишину леса. Фигура Веремея задрожала, пошла трещинами, как старая плотина, и рассыпалась в прах. От него осталась лишь горка черной золы, да несколько сосновых игл, упавших сверху.
В тот же миг тучи разошлись, и над лесом, над старым деревянным домом, где жили Василий и Арина, впервые за много лет взошло спокойное, теплое солнце.
Зарина разжала ладонь — земля из мешочка была рассыпана. Она выбросила руку вперед, защищаясь, и коснулась ею запястья колдуна. Теперь, глядя на легкий шрам на своей ладони, девушка вспоминала тот день не как страшный сон, а как урок: даже в глухом лесу, где сосны растут стеной, свет найдёт лазейку, если в сердце достаточно места для надежды.