Я обычный папа. Работаю, плачу ипотеку, иногда сплю. Моя дочь Марьяна учится в пятом классе. И вот уже третий год я почти каждый вечер сижу рядом с ней над домашним заданием по русскому языку и математике с выражением человека, которому только что объяснили квантовую физику на китайском.
Нет, серьёзно. Я окончил школу хорошо. Умею писать практически без ошибок. Я даже запятые расставляю правильно — почти всегда. Но когда открываю Марьянин учебник, у меня возникает стойкое ощущение, что русский язык за это время кто-то основательно сломал и наспех починил.
Всё началось с одного вечера
Марьяна пришла из школы, бросила рюкзак и спросила:
— Пап, помоги с заданием. Тут написано: «Определите основные признаки текста: членимость, смысловая цельность, связность, завершённость. Найдите внутритекстовые средства связи».
Я молчал секунд десять.
— Марьяна, ты сейчас по-русски говоришь?
— Да, пап, это из учебника.
Я взял учебник. Потом положил его. Потом взял снова. Потом пошёл налить себе чаю — покрепче.
«Внутритекстовые средства связи». Это пятый класс, Карл! Детям одиннадцать лет! Они полгода назад из начальной школы вышли!
А теперь давайте заглянем в прошлое
У меня дома — совершенно случайно, я просто люблю старые книги — лежит репринтное издание учебника Никифора Алексеевича Костина. «Русский язык для начальной школы». Первый класс. 1953 год.
Открываю параграф про слова, обозначающие предметы. Там написано — дословно — вот что:
«Слова, которые называют предметы, отвечают на вопросы: кто? что?»
Всё. Точка. Дальше — примеры: кот, дом, река, Марьяна, завод. И упражнение: спишите, подчеркните.
Это первый класс. Но вы понимаете — ребёнок после одного прочтения понимал, что такое имя существительное. Не зная слова «существительное». Просто: называет предмет — отвечает на вопрос «кто?» или «что?» — всё, ты молодец.
Параграф про перенос слов в том же учебнике занимает ровно одну страницу. Правило — два предложения. Примеры — пять слов. Упражнение — переписать.
Советский учебник Костина — это учебник, где каждое правило умещается в одно-два предложения, каждый пример понятен ребёнку без словаря, а задания не требуют от родителей высшего педагогического образования.
А теперь обратно в наши дни
Открываю современный учебник русского языка для 5 класса. Тема: «Понятие текста».
Цитирую определение:
«Текст — это речевое произведение, характеризующееся смысловой цельностью, структурной связностью, завершённостью и адресованностью».
Стоп. Моему ребёнку одиннадцать лет. Что такое «речевое произведение»? Что значит «адресованностью»? Почему нельзя написать просто: «Текст — это несколько предложений, связанных одной мыслью»?
Нет, серьёзно. Это же точно то же самое! Только одно объяснение понятно ребёнку сразу, а второе требует ещё трёх объяснений — и это называется прогрессом в образовании.
Идём дальше. В том же учебнике встречаю задание:
«Охарактеризуйте синтаксические нормы современного русского литературного языка в контексте употребления однородных членов в составе простого предложения».
Марьяна смотрит на меня. Я смотрю на Марьяну.
— Пап, ты понял?
— Марьяна, это задание для аспирантов филологического факультета.
— Нет, пап, это упражнение номер восемнадцать.
Я снова иду за чаем.
Про математику — отдельная история
Думаете, это только русский? Нет-нет-нет. Открываем задачник по математике.
В советском задачнике Пчёлко — ровесник учебника Костина — задача для четвёртого класса выглядит так:
«В магазин привезли 240 кг яблок. Утром продали 80 кг, а днём — в два раза больше, чем утром. Сколько яблок осталось?»
Понятно? Абсолютно. Ребёнок видит картинку в голове: магазин, яблоки, утро, день. Считает — и вот он уже умеет решать задачи.
Теперь современная задача из учебника математики:
«Дано множество A = {натуральные числа от 1 до 10}. Определите мощность множества A. Найдите подмножество B, элементы которого кратны 3, и запишите его в виде перечисления».
Это ЧЕТВЁРТЫЙ класс, друзья мои.
Я не против теории множеств. Я когда-то сдавал её в университете. Но зачем она девятилетнему ребёнку, который ещё не очень уверенно делит в столбик?
Что общего у яблок из магазина и у «мощности множества»? То, что они обе якобы учат считать. Но первая задача учит думать, а вторая — учит бояться математики.
Почему раньше было понятнее?
Я долго думал об этом — пока Марьяна решала очередное задание, а я делал вид, что помогаю.
Советские учебники писались по принципу: от простого к сложному, от конкретного к абстрактному. Сначала ребёнок видит кота и дом, потом узнаёт, что это «предметы», потом — что слова, которые их называют, — «существительные». Логика движется снизу вверх. Как лесенка.
Современные учебники часто работают наоборот. Сначала дают громоздкое академическое определение — «смысловая цельность», «структурная связность», «адресованность» — а потом примеры. Ребёнок должен сначала влезть на крышу, а потом найти ступеньки. Это, знаете ли, неудобно.
И ещё. Советские учебники были написаны для детей. Не для методических комиссий, не для соответствия ФГОС, не для галочки в отчёте Министерства просвещения. Язык в них — простой, живой, конкретный. Костин писал так, как будто сидит рядом с первоклашкой и объясняет ему лично.
Современные учебники иногда читаются так, будто их писал один чиновник для другого чиновника. А ребёнок — просто повод, чтобы эта переписка состоялась.
Но я не хочу только ругаться
Честно. Я понимаю, что мир изменился. Сейчас детям нужно знать больше — и про компьютеры, и про критическое мышление, и про коммуникацию. Это правда.
Но вот в чём штука: можно объяснять сложные вещи простым языком. Или сложным. Хороший педагог и хороший учебник всегда выбирают первое.
Костин объяснял грамматику первокласснику так ясно, что тот мог сам объяснить её младшему брату. Это и есть настоящее понимание.
Когда Марьяна говорит: «Пап, я всё равно не понимаю, что такое внутритекстовые средства связи» — это не потому что она глупая. Это потому что взрослый дядя написал взрослым языком то, что можно было написать по-человечески.
Эпилог
На прошлой неделе я нашёл в интернете скан учебника Костина и показал его Марьяне.
— Смотри, вот как раньше объясняли имя существительное.
Она прочитала. Помолчала.
— Пап, это же просто. Почему у нас не так?
Я не знаю, Марьяна. Наверное, кто-то очень умный решил, что «просто» — это скучно. Что образование должно быть сложным, многослойным, концептуальным.
Только вот дети от этого почему-то не умнеют. Они просто перестают понимать.
И каждый вечер папы по всей стране пьют чай всё крепче и крепче — и смотрят в учебники с видом людей, которым только что объяснили квантовую физику на китайском.
Если вы тоже каждый вечер «помогаете» с домашним заданием — поставьте лайк. Нас много. Мы держимся.