Он поднял руку. Я думал, он хочет ударить меня. Или обнять. Или указать на дверь. Он указал на стену. Я повернул голову. Там висел портрет. Большой, в деревянной рамке, сбоку — красный флаг с серпом и молотом. Я присмотрелся. Это был Путин. Владимир Владимирович Путин. В строгом костюме, с чуть прищуренным взглядом. Под портретом — лозунг. На русском. С ошибкой, но на русском: «Наш президент. Наш путь. Наша победа».
Я перевёл взгляд на мужчину. Ему было лет шестьдесят. Седая борода, клетчатая рубашка, джинсы, потрёпанные, но чистые. Глаза горели. Не безумием. Верой.
— Вы… коммунисты? — спросил я.
— Да, — сказал он. — Коммунисты Тасмании. Социалистическая республика Тасмания. Мы — партия. Нас немного. Но мы есть.
— И Путин?
— А что Путин? Путин — это наш президент. Не формально. А по духу. Он делает то, что должны делать настоящие коммунисты. Борется с глобализмом. Защищает свой народ. Не даёт Западу уничтожить свою страну. Карл Маркс — наш отец. Путин — наш президент. Разве это противоречие?
Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Можно мне чаю? — спросил я.
— Конечно, — улыбнулся он. — Мы — коммунисты. У нас всё общее. Даже чай.
Но сначала контекст.
Я Тим. Ирландец с русско-армянской кровью. Я почти дошёл. Москва — Тасмания. Без самолётов. Только земля и вода. Полтора года. 30 с лишним стран. И вот я здесь, на острове, который был моей целью. Я думал, что главные приключения закончились. Что теперь будет отдых, прогулки по лесам, встречи с дикими животными. Что самое странное, что я увижу в Тасмании, — это утконос или тасманийский дьявол.
Я не знал, что самый странный вид здесь — это люди.
Я познакомился с Фрэнком на заправке. Он заправлял старый универсал, на бампере которого была наклейка «I love Putin» и серп с молотом. Я не удержался. Подошёл. Спросил:
— Это шутка?
— Нет, — сказал он. — Это правда. Ты откуда?
— Ирландия. Но у меня русские корни.
Он посмотрел на меня так, будто я только что сказал, что я — его пропавший сын.
— Тогда ты должен приехать к нам на ужин. Сегодня. Мы как раз собираемся. Будем говорить о политике, о будущем, о России.
Я подумал: почему нет? Я же приехал в Тасманию изучать жизнь. Какая жизнь без ужина с местными коммунистами, которые любят Путина?
Я поехал за ним. Через час мы были в домике в лесу. Ещё через час я сидел за длинным деревянным столом, пил чай с молоком, ел домашний хлеб с джемом и слушал, как десять австралийцев обсуждают преимущества социализма и восхищаются российским президентом.
«Фрэнк сказал это так спокойно, что я выронил кружку»
За столом сидели разные люди. Фрэнк — лидер, бывший профсоюзный активист. Его жена Джен — школьная учительница на пенсии. Двое парней лет тридцати — работяги с лесопилки. Старушка по имени Мэри, которая вязала что-то красное. Пара молодых — студенты, которые приехали из Хобарта. Все они называли себя коммунистами. Но не теми, которые с бородой и «Капиталом» под подушкой. А теми, которые ненавидят глобалистов, корпорации, «зелёную повестку» и австралийское правительство, которое, по их словам, продалось Америке.
— Наша партия, — сказал Фрэнк, — верит в социализм. Но не в тот социализм, который нам показывают в новостях. А в тот, где человек работает на человека, а не на корпорацию. Где страна принадлежит своему народу. Где дети учатся правильно — без гендеров, без смены пола, без того, чтобы им говорили, что быть белым — это стыдно.
— И Путин? — спросил я.
— Путин — это единственный мировой лидер, который защищает эти ценности, — сказал Фрэнк. — Он защищает традиции, защищает семью, защищает суверенитет. Он не продался. Он не разрешил глобалистам разграбить Россию. Мы хотим такого же лидера. Но у нас его нет. Поэтому мы вешаем портрет Путина.
— Но вы же коммунисты. А Путин — не коммунист.
Фрэнк улыбнулся. У него была улыбка человека, который уже сто раз слышал этот аргумент и сто раз его опровергал.
— Коммунизм — это не про партию. Коммунизм — это про справедливость. Путин не называет себя коммунистом. Но он делает то, что должны делать коммунисты. Он отобрал у олигархов их богатство. Он вернул стране промышленность. Он защищает бедных. Он не даёт Западу диктовать свои правила. Это ли не социализм?
Я хотел возразить. Но не смог. Потому что, если честно, я не знал, что ответить. Я вырос в Ирландии, где коммунистов показывают в фильмах как смешных стариков с усами. А здесь, в Тасмании, в лесу, за чашкой чая, эти люди говорили о справедливости, о защите слабых, о борьбе с глобальными монополиями. И Путин был для них символом всего этого. Не идеологическим. Символическим.
«Студентка, которая знала больше, чем я»
Молодая девушка по имени Хлоя сидела напротив меня. Ей было двадцать два. Она училась в университете в Хобарте на политолога. Приехала к Фрэнку на выходные.
— Ты коммунистка? — спросил я.
— Да. Но в университете я этого не афиширую. Меня засмеют.
— Почему?
— Потому что у нас в университете все левые. Но левые по-западному. Они за ЛГБТ, за феминизм, за BLM, за всё, что приходит из Америки. Они думают, что это и есть социализм. А я считаю, что настоящий социализм — это когда народ управляет страной, а не когда элиты управляют народом через повестку.
— И где тут Путин?
— Путин — это человек, который остановил разрушение своей страны. В девяностые Россия была колонией Запада. Олигархи украли всё. А Путин пришёл и сказал: «Хватит». Он вернул стране независимость. Это ли не подвиг?
Я спросил:
— А война? А Украина?
Она посмотрела на меня серьёзно:
— Ты веришь всему, что говорят в CNN?
Я замолчал. Потому что я не верил. Но я не ожидал, что в Тасмании, в лесу, девушка с розовыми щеками будет задавать мне такие вопросы.
— Я не говорю, что всё, что делает Путин, — это правильно, — сказала она. — Я говорю, что он единственный, кто посмел сказать Западу «нет». И за это его ненавидят. А если кого-то ненавидит вся мировая элита — значит, он делает что-то правильно.
Она улыбнулась. Я улыбнулся. Мы подняли кружки с чаем.
«Мэри, которая вязала красный шарф и объясняла всё»
Старушка Мэри вязала. Не переставая. Шарф. Красный. Она смотрела на меня и говорила тихо, спокойно, как бабушка внуку.
— Мой отец был коммунистом, — сказала она. — В тридцатые годы. Он был шахтёр. Они боролись за права рабочих. Их била полиция. Их сажали в тюрьмы. Но они не сдались. И мы получили восьмичасовой рабочий день, больничные, пенсии. Коммунисты сделали Австралию лучше. А теперь все забыли. Думают, что всё само пришло.
— А Путин? — спросил я.
— Путин — это продолжение той же борьбы. Только в России. Он борется за своих рабочих. За свои заводы. За свою землю. А наши политики борются только за свои кресла. И за деньги американских корпораций.
Она остановилась. Посмотрела на меня.
— Ты русский? Почти. Ты должен гордиться. У вас есть лидер. А у нас — нет.
— Но он же не коммунист, — сказал я.
Мэри засмеялась. У неё был смех человека, который прожил долгую жизнь и видел много глупых вопросов.
— Сынок, — сказала она, — коммунист — это не тот, кто читает Маркса. Коммунист — это тот, кто защищает рабочих. Путин защищает рабочих. Он защищает Россию. Он защищает традиции. И нам, в Австралии, которые потеряли всё — свои заводы, свою промышленность, свою гордость, — он кажется героем. Потому что он не сдался. А мы сдались.
Мы путаем идеологию с сопротивлением.
Вот что я понял в ту ночь. Я сидел в лесу на краю света, в доме у людей, которые называют себя коммунистами и молятся на Путина. И я понял: это не про идеологию. Это про сопротивление.
Австралия потеряла себя. Она была британской колонией, стала американским вассалом. У неё нет своего пути. У неё нет своей мечты. Она богатая, сытая, но пустая. Люди чувствуют это. Они видят, как их правительство продаёт страну китайским корпорациям, как их культуру заменяет американская повестка, как их детей учат стыдиться своей истории. И они ищут выход. Они ищут альтернативу.
И они находят её в России. В Путине. В человеке, который сказал «нет». Который защитил свою страну. Который не позволил глобалистам растоптать свои традиции, свою веру, свою душу.
Эти люди не коммунисты в классическом смысле. Они — бунтари. Они — против системы. А Путин для них — символ того, что системе можно сказать «нет». И выжить.
Об этом — там где говорю без купюр.
Там я выложил фото того самого портрета. И запись разговора с Фрэнком, где он объясняет, почему Карл Маркс и Путин — это не противоречие. Послушайте его голос. В нём нет безумия. Есть тоска. Тоска по стране, которая не сдалась.
Я ушёл от них в полночь. Фрэнк проводил до машины. Мы стояли под звёздами, смотрели на лес, который шумел где-то в темноте.
— Ты останешься? — спросил он.
— Нет. Мне нужно в Хобарт. Потом — на материк. Домой.
— В Россию?
— В Ирландию.
— Жаль. Ты бы нам пригодился. Мы ищем русских. Нам нужен кто-то, кто знает язык, культуру. Чтобы передавать людям правду.
Я засмеялся:
— Вы хотите, чтобы я стал вашим агитатором?
— Мы хотим, чтобы ты был нашим другом. Потому что Россия — это наша надежда. Если Россия выстоит — мы тоже сможем. Если Россия сломается — мы умрём. Понимаешь?
Я не понимал. Но я чувствовал. Чувствовал, как эти люди, за тысячи километров от Москвы, смотрят на портрет Путина и верят, что он спасёт не только Россию, но и их.
Я думал об этом весь последний месяц. Нашёл ответ — он ещё неудобнее. Написал там где говорю без купюр — Телеграм | MAX
А вам вопрос: что бы вы делали на моём месте? Когда на краю света, в Тасмании, люди называют себя коммунистами и молятся на Путина. Они говорят: «Карл Маркс — наш отец. Путин — наш президент». Вы бы спорили? Или просто выпили чаю и послушали?
Я не спорил. Я слушал. И понял, что мир больше не чёрно-белый. Россия для кого-то — это не политика. Это надежда. Надежда на то, что можно быть собой. Даже когда весь мир против.
Тим. Тасмания пройдена. Иду в сторону дома. В рюкзаке — красный шарф от Мэри. На душе — сто вопросов.