Каждый человек живущий в своей эпохе считал её переменной и глобальной. Что именно на его жизнь выпали величайшие открытия и перемены в обществе. А если взять начало прошлого века, то это было ещё и подкреплено эпохальным событием, которое буквально разбило старый строй. Я говорю о революции 1917 года.
Но знаете, что самое интересное? Не то, что это произошло, а то, как реагировали на это обычные люди. Как отразили своё время писатели. И как всё это выглядит по прошествии столетия. И если уж говорить о тех временах, то стоит упомянуть главного романтика того времени — Александра Блока.
Поэт, кажется, прошёл все стадии принятия нового мира. От хвалебных од и возгласов до полного отчаяния, когда система его просто съела. Он угас не от цинги, а от разочарования в том, что люди могут опошлить всё самое лучшее, что есть. Что романтики и герои умирают первыми. Остаются только приспособленцы и «те, кто выжил».
И от этого становится страшно. Особенно, если почитать последние записи его дневника, который он вёл всю жизнь.
Блок первый
Когда говорят о Блоке, то основном вспоминают «Двенадцать» или «Скифы». Ну разве не прекрасны эти строки:
Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,
С раскосыми и жадными очами!
Для вас — века, для нас — единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы!
Знаменитое высказывание Блока «Всем телом, всем сердцем, всем сознанием — слушайте Революцию». Это пока ещё слова Блока-романтика, который успокаивал интеллигенцию и говорил, что ничего плохого не случилось. Блок пишет открыток письмо в газету:
«Россия гибнет», «России больше нет», «вечная память России» — слышу я вокруг себя.
Но передо мной — Россия: та, которую видели в устрашающих и пророческих снах наши великие писатели; тот Петербург, который видел Достоевский; та Россия, которую Гоголь назвал несущейся тройкой.
Россия — буря. Демократия приходит «опоясанная бурей», говорит Карлейль.
России суждено пережить муки, унижения, разделения; но она выйдет из этих унижений новой и — по-новому — великой.
На этом месте многие и останавливаются. Возникает почти удобный образ: поэт-романтик, который услышал в катастрофе музыку истории и пошёл за ней, как за вьюгой.
Но если открыть не стихи, а записные книжки, дневниковые записи, прозу Блока, становится тревожнее. Там меньше позы, меньше символистского тумана, меньше красивой обречённости. И больше того, что человек обычно говорит только себе: усталость, холод, внутренний шум, ощущение, что огромная сила ломает мир — а вместе с ним и человека.
И вот это у Блока звучит страшнее любых лозунгов.
Блок второй
Блок не был ни слепым певцом революции, ни её простым врагом. Это важно понять сразу. Блок изменился даже во внешности, но по-прежнему верен себе и поэзии.
Блок не был тем публицистом, который заранее всё знает и легко раскладывает историю по ящикам: здесь добро, здесь зло, здесь народ, здесь палачи. Он был куда тоньше и, оттого, мучительнее.
Он видел, что старый мир сгнил.
Видел ложь, трусость, классовую спесь, *конъюнктуру, декоративную культуру, за которой копилась гниль.
*В политике конъюнктура может означать приспособление к существующему политическому режиму. Для этого часто привлекают талантливых людей, которые готовы пойти на сделку с совестью ради извлечения собственной выгоды и положения в обществе.
Поэтому в статье «Интеллигенция и революция» он пишет почти с восторгом:
«Что же задумано? Переделать всё. Устроить так, чтобы всё стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью».
Это сказано с надеждой. С той самой русской опасной надеждой, которая всегда хочет не подправить мир, а пересоздать его целиком.
Но самое страшное у Блока начинается не здесь.
Блок третий
Есть одна его запись, на мой взгляд, куда страшнее всех громких деклараций. После работы над «Двенадцатью» Блок записывает:
«Во время и после окончания “Двенадцати” я несколько дней ощущал физически, слухом, большой шум вокруг — шум слитный (вероятно, шум от крушения старого мира)».
Вот это и есть подлинный Блок революционного времени.
Шум это очень точное слово. Потому что революция в живой человеческой жизни почти никогда не звучит так красиво, как потом в учебниках или манифестах. В манифестах — справедливость, свобода, новая эра. Внутри человека — шум, треск, потеря опоры, ломка языка, ощущение, что старые стены уже падают, а новых ещё нет.
Блок, как настоящий поэт, уловил не идею, а звук эпохи. И этот звук оказался не гимном, а грохотом разрушения.
Блок четвёртый
Он слишком хорошо видел цену больших слов. Именно поэтому Блок так современен. Потому что любое время больших потрясений любит великие слова. Народ. Судьба. Будущее. Родина. История. Обновление. Святой патриотизм. Освобождение. Очистительный пожар. Всё это звучит почти гипнотически — особенно для тех, кто устал от старой лжи.
Между прочим, этим инструментом очень любят пользоваться современные пропагандисты.
Вероятно, вы слышали песни с призывом встать в трудное для страны время, с обязательным упоминанием Господа и прочее. Всё это Блок ненавидел, потому что отлично знал о лицемерии и продажности этих слов. Поэтому его слова звучат куда острее. Да в той же поэме «12», за которую эмигранты готовы были его клеймить:
А вон и долгополый —
Сторонкой — за сугроб…
Что́ нынче невеселый,
Товарищ поп?
Помнишь, как бывало
Брюхом шел вперед,
И крестом сияло
Брюхо на народ?..
И это пишет крещёный и венчанный христианин. Но Блок не забывает и про другую реальность:
Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила —
С солдатьем теперь пошла?
Судьба Катьки известна всем. Она носила в чулках керенки, а с приходом новой власти решила перейти на сторону солдат с приличной зарплатой. Блок не пощадил ни продажных представителей интеллигенции, ни продажного пролетариата. Да, он восторгался революцией, но не забывал о том, что с её приходом вылезают самые мерзкие и отвратительные человеческие качества.
В какой-то момент человек замечает, что за высокими словами очень часто стоят вполне земные вещи: амбиции, жажда власти, расчёт, месть, административный азарт, право распоряжаться чужими судьбами.
В этом смысле дневниковый Блок страшнее поэта Блока. Поэт ещё может вслушиваться в «музыку революции». А человек в записной книжке уже слышит: музыка слишком быстро превращается в шум.
И именно в такие эпохи человек перестаёт принадлежать себе. Его биографией начинают распоряжаться чужие лозунги. Его жизнью — чьи-то великие проекты. Его страхом — те, кто умеет лучше других кричать о будущем.
Блок пятый
Блок, конечно, не был сухим аналитиком. В нём жила романтическая жилка, иногда почти опасная. Он умел влюбляться в историческую бурю. Но при этом он был точнейшим наблюдателем человеческой породы. Он слишком хорошо понимал, как быстро толпа начинает говорить чужими словами. Как быстро восхищение решениями властей переходит в общественный протест.
Как легко жестокость надевает маску необходимости.
Как быстро власть — любая, старая или новая — присваивает себе право говорить от имени народа, времени, страны и даже совести. Блоку не нужно было быть политологом, чтобы это увидеть. Для этого достаточно было быть поэтом с острым слухом.
Поэт вообще слышит всё раньше других. Не потом, что он пророк или проводник Господа, а потому что умеет слушать шум, когда все в экстазе выкрикивают лозунги, что транслирует им власть.
Когда общество ещё повторяет красивые формулы, поэт уже различает фальшивую ноту. И, как потом показывает история, они оказываются правы.
В 1921 году, уже почти на исходе сил, Блок скажет в речи «О назначении поэта»:
«Поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем: жизнь потеряла смысл».
Это уже не о красивой буре. Это о воздухе, которого больше нет.
И вот тут многое становится на свои места. Человек, который пытался вслушаться в революцию как в мировую стихию, в конце концов приходит к ощущению удушья. Как будто шум оказался сильнее музыки.
И здесь у Блока можно услышать ещё одну важную вещь, пусть и не в виде прямой формулы. Настоящая любовь к родине не обязана совпадать с восторгом перед властью, перед толпой или перед очередным «великим переломом».
Настоящая любовь к стране — это прежде всего верность её языку, памяти, живым людям, способности отличать правду от ора. Это умение не сливать родину с теми, кто в данный момент распоряжается её флагами и печатями.
Блок это чувствовал кожей.
Именно поэтому его стихи сегодня читаются не как музей, а как предупреждение. В своём последнем стихотворении, посвящённом дому Пушкина, у Блока прорезаются вот такие строки:
Что за пламенные дали
Открывала нам река!
Но не эти дни мы звали,
А грядущие века.
Пропуская дней гнетущих
Кратковременный обман,
Прозревали дней грядущих
Сине-розовый туман.
Грядущие века, которые так ждал Блок пришли. Перемен за это столетие тоже было не мало. И вот тут уже кажется, что для России нет идеальной формулы существования. Народ всё также продолжают испытывать на прочность. Всё также звучат громки лозунги и обещания.
И всё так же у поэтов проскальзывает надежда на лучшее. Что после тёмных веков обязательно наступит светлое будущее, когда Россия вновь станет великой. Это будет. Будет в грядущих веках...
Спасибо за внимание!