Ехать в Корсаковск в темноте не решились. Линейцы развели на берегу два костра. Возле одного они разбили свой лагерь, а у второго грелись «иваны». Лыков заставил айнов перевезти на «Крейсерок» тела убитых японцев. Лейтенант Налимов у костра поужинал с сыщиком и разведчиком, выпил за удачный бой и ушел ночевать на корабль.
Ранним утром отряд отправился домой. «Крейсерок» обогнал конно-пешую колонну. К обеду все были в Корсаковске. Пленников в кандалах посадили в карцер. Дела их были плохи: прикуют к тачке и засунут в страшную Воеводскую тюрьму пожизненно.
«Меделяны» разместились в ротной казарме. Лыков первым делом забрал с корабля тела «садовников» и отвез к консулу. Господин Кузе, мрачный и строго-официальный, принял своих несчастных соотечественников. Лишь один раз лицо его дрогнуло – когда он увидел Ёэмона-Такигаву.
– Вы видите, господин консул, что мы не хотели убивать капитана Такигаву. Ранили его в руки, чтобы захватить живым. Но он велел добить себя. Другие тоже не сдались. Мне очень жаль. Это были храбрые люди.
Кузе промолчал.
Усталый и разочарованный, Лыков пришел домой. Все «иваны» Сахалина не заменили бы ему одного Царя. А тот как-то сумел скрыться. Неужели слез со шхуны и ускользнул в горы? Ох, тоска…
– Фридрих! – крикнул надворный советник в кухню. – Принеси чаю!
Но вместо Гезе явился Ажогин, а следом – Фельдман с растерянным лицом.
– Осмелюсь доложить, Фридриха нигде нету! – отрапортовал лакей. И добавил: – С вечера уж как.
– Что значит нету? – рассердился Лыков. – Опять, лодырь, в лазарет ушел?
Вперед выступил Фельдман, растерянно теребя длинную бороду.
– В лазарете Гезе тоже нет. Его нигде нет. Он… даже не знаю, как сказать…
– Что случилось? – набычился сыщик.
– Он уплыл.
– Куда?
– В Японию.
Из гостиной прибежал Таубе:
– Кто уплыл в Японию?
– Камердинер господина начальника округа, каторжный третьего разряда Фридрих Гезе.
– Как это каторжный мог уплыть? – не понял подполковник. – Кто пустил его на пароход?
– Он… взял у меня в управлении полиции бланки чистых паспортов. И поставил в них нужные отметки. Потом сел на тот пароход, который вас привез. Японский, «Таказаго-мару». Ночью пароход уплыл.
– Но что караул? – продолжил расспросы Таубе. – Неужели камердинера начальника округа не знают тут в лицо?
– Да! – очнулся Лыков. – Там же на пристани дежурный надзиратель, часовые, таможенники… Куда они все смотрели?
– Судя по всему, каторга помогала побегу, – запинаясь, пояснил Фельдман. – На пристани началась драка, все отвлеклись. Гезе и прошмыгнул.
– Что же вы, Степан Алексеевич, паспортами-то разбрасываетесь? – грозно начал Лыков, а сам незаметно подмигнул барону. Ловко, мол, Буффаленок смылся!
Фельдман понурился, а сыщик продолжал:
– У вас что, бланки на виду лежат? И печати тоже? Бери, кто хочет?
– Но ваш же камердинер! Ему везде был доступ! – попытался оправдаться коллежский регистратор. – А я как знал, недолюбливал его…
– То есть, Степан Алексеевич, это я виноват, что у вас со стола паспорта воруют?
Фельдман смешался. Он хотел что-то сказать и никак не мог решиться. Наконец выдавил:
– Там… два паспорта пропало…
– Что, немец себе с запасом прихватил? Ну молодец, не растерялся. А мы даже не знаем, под каким именем его искать!
– И в ялик в темноте сели двое, – странным, не своим голосом добавил секретарь полицейского управления.
– Кто второй?
– Ко… Козначеев.
Лыкову сначала показалось, что он ослышался. Потом – что его отчекушили дрыном по голове. В ней что-то гудело и металась мысль: зачем? Зачем Буффаленок организовал побег Царю? Позже в черепную коробку проникла вторая мысль: щенок! Ах, щенок! Не посоветовавшись, не предупредив! И кого отпустил – убийцу Голунова! Несколько секунд сыщик молчал, сдерживая гнев, потом сказал сиплым голосом:
– Фе… Фридрих, скотина! Догнать пароход можно? «Крейсерок» на рейде.
– Нет. Они уже на Мацмае.
Скрипя зубами, сдерживая душившее его бешенство, Лыков прошелся по столовой. Что делать? Самоуверенный молокосос! Отпустил Царя!!! Он повернулся к Фельдману:
– Идите. В отношении вас мною будут взяты меры ко взысканию.
– Слушаюсь.
Донельзя расстроенный, коллежский регистратор удалился. Лыков накинулся на Ажогина:
– А ты куда смотрел?
– Он же германец! – ответил тот.
– И что?
– Германец нашего брата завсегда вокруг пальца обведет! Потому – хитрая нация! Он Царя все энто время здесь скрывал, в бане. Пока ваше высокоблагородие его по окраинам искали. Шельма!
– Понятно. Неси нам с германцем бароном Таубе водку, закуску и чай. После этого не входи, пока не позову. Буду думать, как генералу объяснение писать…
Когда они остались вдвоем, Виктор сказал вполголоса:
– Ай да Федор! Он гений, я всегда это говорил!
– Ты что, смеешься надо мной? Ратманов своим мальчишеским решением, ни с кем не советуясь, вывез с каторги самого опасного здесь человека! Понимаешь? Самого! Из всех шести тысяч каторжных! Это же… самоуправство!
– Самоуправство, – согласился Таубе. – Для пользы дела. А Царь – лучшее прикрытие. Лучше не бывает! Такой побег войдет в историю Сахалина, о нем много лет в кандальной рассказывать будут. Стащить паспорта, сесть на пароход и уплыть с каторги пассажиром! Согласись, это гениально!
– Но…
– Подожди, дослушай меня до конца. Ты сейчас расстроен и потому несправедлив. Федор сам, без меня или тебя, мастерски решил главную свою задачу – легендирование побега. Царь – чудовище, это зверь такого масштаба, что никому и в голову не придет усомниться в легенде. Гезе может теперь осесть где угодно. И все будут знать: это тот, кто сделал побег Артамону Козначееву. Хитрый, ловкий Фридрих Гезе.
– Как ты не поймешь?! – взвился Лыков. – Царь – непомерная плата за вашу легенду! Он убил Голунова! Он убил множество других людей! И еще немало убьет, потому что это удобно Федьке!
– Никого он больше не убьет, – спокойно ответил Таубе.
– Как так?
– Ну очнись уже. Ты что, Федора не знаешь?
– И что?
– Сам рассуди. Твой Царь нужен ему только на первое время. Для легенды. Фигура последнего хорошо японской разведке известна, ведь так?
– Так. Он должен был стать главным во всей партии. Будущим резидентом. Покойный Такигава говорил, что у него задатки вождя.
– Вот! – обрадовался барон. – Наш маленький немец пойдет туда только до кучи, за компанию. Но его ловкость, несомненно, будет замечена. И японцы предложат Фридриху послужить микадо. Тот поломается немного и согласится. После этого твой Царь ему уже не нужен!
– Что с того? – в раздражении спросил Лыков.
– А то, что Царю тогда придет конец. Федор убьет его.
– Федор – Царя? Да он против него щенок!
– Щенок? Это мы все по сравнению с ним пигмеи! Ты вспомни, что Буффаленок сделал с шайкой Варнавинского маньяка [79]. Ты не разгадал этого зверя, а он распознал с первого взгляда! И перестрелял четверых в одиночку. А то были опытные убийцы! Феде же тогда едва стукнуло – ты вдумайся! – шестнадцать лет. Ну?
– Не знаю, – ответил Лыков, помедлив. – Не уверен. И потом, не советуясь, на свой хохряк… Нет, так нельзя, это мальчишество и самодурство.
– Если бы он спросил, разрешишь ли ты ему сбежать на пару с Царем, ты бы дал согласие?
– Нет, конечно.
– Вот. И Буффаленок это понимал. Поэтому и разрешения не спрашивал. У него удивительный, парадоксальный ум. Пока мы с тобой гонялись за «садовниками», он принял самостоятельное и очень смелое решение. Федор совершил самый фантастический побег с Сахалина. В компании самого опасного каторжного. И флер этого побега станет основой его легализации. Нам, двум взрослым и опытным людям, такое даже в голову бы не пришло. А Федору пришло. Что до Козначеева… Считай, он уже выпил яд, который скоро его убьет. Гезе для него теперь лицо, пользующееся полным доверием. Царь думает, что обманул судьбу. Дурак… Он лишь ширма для более важного дела. Игрушка в руках Федора. И в нужное время игрушке оторвут голову. За ненадобностью.
– Ты думаешь? – с надеждой в голосе спросил Алексей. – Калина любил и баловал мальчишку. Тот должен отомстить!
– Считай, что Козначеев уже покойник.
До осени Лыков и Таубе выкорчевывали по всему острову звенья сахалинской «цепочки». Не сразу им открылся весь масштаб предприятия. Он оказался значительным.
Побеги «иванов», как выяснилось, были второстепенным фрагментом дела. Видимо, фартовые разочаровали японцев. Они плохо поддавались дисциплине, а по возвращении в Россию часто не выходили на связь. И Кансейкеку решила вербовать убежденных противников государства. Причем это не были политические – их на Сахалине числилось мало, и побеги для таких арестантов устроить нелегко. Например, Лыков лично проверял Бронислава Пилсудского, присланного сюда по делу «второго первого марта» [80]. Поляк оказался интеллигентным обаятельным человеком, увлеченным этнографией. Жилось ему трудно, но он терпел. Никаких нитей, связывающих Пилсудского с Гизбертом, Лыков не обнаружил и оставил каторжного в покое.
Выяснилось, что японцы вербовали тех, в ком были сильны националистические настроения. Любой варшавский вор – убежденный враг России. Поляки дали основной процент агентуры. Их послали на родину под новыми именами. Теперь шпионов предстояло отыскать корпусу жандармов. Алексей, памятуя о своих стычках с синими мундирами в Варшаве, сомневался в успехе.
Вторыми после панов шли евреи. Эти не мечтали о независимом государстве, но были обижены на Россию за ограничения в правах. Найти таких агентов – что сыскать иголку в стоге сена…
Проще всех оказалось с грузинами и малороссами. Среди них идеи национализма едва начали развиваться. Вернувшись в горы или к себе в хату, такой шпион сразу выдавал себя. Он мутил народ, сколачивал очередное тайное общество, строчил донесения японцам. И быстро попадал на заметку.
Сахалинская «цепочка» вышла из ведения Департамента полиции и Военного министерства. Завершали ее разгром жандармы. Они споткнулись на вожде предприятия, на Гизберт-Студницком. Показания Люсиуса изобличали его в шпионстве. В мирное время оно наказывалось непродолжительной ссылкой в Сибирь. Содействие побегам тянуло на полноценную каторгу, но именно этого доказать не удалось. Даже бумаги, найденные в Сибирском торговом банке, не давали к этому ясных указаний.
Таубе решил надеть-таки на статского советника кандалы. Он вызвал на допрос Смидовича. Тот явился худой, изможденный, с болезненно горящими глазами. От былой вальяжности лакея не осталось и следа.
– Тарасюк дал против тебя показания, что ты причастен к побегу Шурки Аспида. Во время побега был убит часовой. Понимаешь, чем пахнет?
Лакей молчал. Таубе открыл Устав о ссыльных и показал ему статью 310.
– Вот, гляди. Виновные в побеге, если они для достижения преступной цели учинили смертоубийство, наказываются бессрочной каторгой. Их пособники – тоже. То есть тебе теперь звенеть кандалами до конца жизни. А пан Гизберт отделается много легче. Как сахалинский житель, он поедет в Верхоянский округ Якутской области. На четыре года. Где же здесь справедливость? Расскажи о нем правду, и пусть он тоже сядет на нару!
Смидович покачал давно не мытой головой:
– Нет.
– Почему? Ты ответишь за двоих. Зачем тебе это?
– Пан Гизберт делал святое дело: он возвращал Польше поляков. И то не просто поляки. Каждый из них – зерно, из которого вырастет колос. А каждый колос родит потом десять колосьев. Поднимется целое поле! То боёвцы, они отвоюют независимость Польши. Люди, которых мы с паном Бенедиктом выпустили на волю, станут жить в своей стране. Где не будет вас, русских…
Смидович умер от скоротечной чахотки, не дождавшись окончания следствия. Молчали и другие поляки. Вместе с Гизбертом выходил из-под удара и Ялозо. Единственной уликой против него были предсмертные записки Голунова. Этого не хватало для суда. Ну оговорил со зла… Корсаковские «иваны» тоже не свидетели: двое убиты, третий сбежал.
Фому Каликстовича сгубила неосторожность. Жандармы обыскали его дом и ничего не нашли. Тогда Лыков повторно обшарил жилище. Тайник обнаружился в теплой уборной, в двойном потолке. Там лежало несколько собственноручных писем Гизберта с указаниями, как именно учинять побеги. Находка решила судьбу обоих чиновников. Статского советника приговорили к бессрочной каторге, титулярного – к двенадцати годам. Отбывать наказание их отослали на Кару.
Лыков сворачивал свои дела. Господин Белый уже вернулся и заступил в должность. В Корсаковске снова начали пороть каждый день… Сыщик ждал корабля. Вещи его были упакованы, прощальные визиты сделаны. В эти суетные дни состоялась его последняя встреча с Инцовой. Акушерка пришла, как всегда, одетая в простое ношеное платье, без следов косметики. Держалась она спокойно и приветливо. Кажется, старалась скрыть грусть…
– Алексей Николаевич, спасибо вам! От всех несчастных спасибо! Сахалинцы не избалованы вниманием и добротой начальства. Вот вам на память о нас банка варенья. Сама сварила, из моховки – в России такого нет.
И выставила на стол посудину с чем-то малиновым.
Лыков был уверен, что после той сцены с Глазенапом акушерка к нему не придет. Он был застигнут врасплох и ляпнул сдуру:
– Не желаете тоже в Петербург? Наверное, есть там дела. Остановитесь у нас в доме, так дешевле. Билет я выправлю.
– А зачем мне в Петербург? – с вызовом спросила Клавдия Провна.
– Ну… имеются же у вас культурные запросы. Лекарств еще можно прикупить, которых здесь нет. И самой, извините, показаться докторам.
– А зачем показываться докторам?
– Вы же христианка. Не надо сознательно укорачивать свой век, грех это!
Инцова вздохнула и сказала:
– Алексей Николаевич! Я говорила вам уже, что не дура. Да, пять лет в броднях хожу, но я не дура. Не надо меня обманывать, как тогда с деньгами на аптеку. Давайте на прощание объяснимся честно.
– Давайте, – согласился Лыков, и ему сделалось ужасно жаль эту женщину.
– Вы знаете, что я вас люблю?
– Да, – с трудом выговорил надворный советник.
– Я ничего от вас не жду и ни на что не надеюсь. А просто говорю спасибо. За то, что вы хоть ненадолго, но появились в беспросветной моей жизни. Храбрый, сильный. Порядочный. Уж думала, такие совсем перевелись на свете. Но нет! Не убить в России хороших людей! Ваш приезд… очень-очень скрасил мои дни. Спасибо.
Лыков молчал, не зная, что ответить. Клавдия Провна поняла его.
– Не надо. Я знаю, что вам нечего мне сказать. Я хотела бы просто остаться немного в вашей памяти. Можно?
На последнем слове голос ее дрогнул. Алексей, не отдавая себе отчета, вдруг быстро подошел к акушерке и поцеловал ее. Делать этого не стоило, но он сделал… Женщина не сопротивлялась, но и не поцеловала его в ответ. Молча, не отстраняясь, стояла и смотрела сыщику в глаза, в упор. Потом спросила с неприятной деланой иронией:
– А что, я еще могу нравиться?
– Зачем ты здесь? – взволнованно сказал Лыков. – Зачем губишь себя на этом страшном острове? Уезжай. Я помогу.
– И тогда ты разведешься с женой?
– Нет, что ты! Никогда!
– Для чего же тогда зовешь меня с собой?
– Кая! [81]– повысил голос Алексей. – Ведь не один же я такой порядочный! Есть и другие! И ты кого-нибудь обязательно встретишь. Это жизнь, в ней бывает всякое. Только руки опускать нельзя! Борись. Мы тебя подлечим, станешь акушеркой в Петербурге. Сама себя сможешь содержать – для тебя, я знаю, это важно. Там культура, искусство, там общество приличных и умных людей. Для чего ты его покинула? Кому эта ненужная жертва?
– То есть ты предлагаешь мне свою дружбу?
– Да. И помощь. Чтобы ты быстрее устроилась в новой жизни. Лучше в Петербурге, но ты сама решишь, где захочешь жить.
Все это время, с тех пор как обнял ее, Алексей держал женщину за плечи. Она как-то льнула к нему, но сама обнять не решилась. Теперь акушерка сплела руки у сыщика на шее и сказала чуть слышно:
– У меня есть одно условие. Всего одно. Но очень важное.
– Какое? Сделаю все, что смогу!
– Я хочу иметь от тебя ребенка.
Он сразу убрал руки с ее плеч:
– Нет.
Клавдия Провна отшатнулась, словно ее ударили, и молча выбежала из кабинета.
Эпилог
Ликвидация сахалинской «цепочки» первоначально наделала много шуму в Петербурге. Особенно обиделись на Лыкова дипломаты: зачем вскрыл такой гнойник? Не посоветовался со специалистами… Все ведь было спокойно и безоблачно. Приехал какой-то чин седьмого класса и испортил идиллию. Дипломаты и спустили дело об операциях японской разведки в России на тормозах. Главные события творились тогда в Европе, и Дальний Восток никого при дворе не интересовал. Аукнулось во время Русско-японской войны…
Тогда же выяснилось, что «цепочку» выкорчевали не до конца. В июне 1904 года в Токио тайно прибыл «пан Мечислав» – Юзеф Пилсудский. Один из руководителей Польской социалистической партии (ППС) подписал с японской разведкой секретное соглашение. Поляки обязались оказывать помехи мобилизации, организовать духовную оппозицию русскому правлению, готовить вооруженное восстание. Особенно понравился японцам пункт: «Создать специальную агентуру, которая будет снабжать Японию информацией о составе, дислокации и перемещениях русской армии». В обмен на все это ППС получала 10 000 фунтов стерлингов. Поляки выполнили свои обязательства и даже устроили несколько взрывов на железной дороге. Однако неопытность подрывников привела к тому, что ущерб оказался незначительным. Подписание секретного соглашения ППС с японской разведкой получило в партии условное обозначение: операция «Вечер».
Министерство внутренних дел, в отличие от МИДа, осталось довольно результатом командировки Лыкова. Побеги «иванов» с каторги надолго прекратились. Бежали, как и раньше, кавказские джигиты, хунхузы и просто отчаявшиеся люди. Но бессрочных стали караулить строже. Алексей получил в формуляр очередное Высочайшее благоволение. Обещанный ему бароном орден от Военного министерства проскочил мимо…
Фельдману за проявленную халатность задержали производство в следующий чин. Он покручинился, но смирился. Еще несколько лет они с Лыковым переписывались, но потом потеряли друг друга.
Таубе остался на острове выслуживать полковничий ценз.
Клавдия Провна Инцова умерла от чахотки через год после отъезда Лыкова. Ее похоронили на кладбище возле маяка. Фельдман писал, что за гробом акушерки шли все ссыльнокаторжные, кто мог ходить…
Таубе остался на острове выслуживать полковничий ценз.
Клавдия Провна Инцова умерла от чахотки через год после отъезда Лыкова. Ее похоронили на кладбище возле маяка. Фельдман писал, что за гробом акушерки шли все ссыльнокаторжные, кто мог ходить…
Письма от Фельдмана приносили только горькие вести. Так, он сообщил о гибели паровой шхуны «Крейсерок» и ее храброго экипажа. Наши моряки задержали очередного хищника – американскую шхуну «Роза». Американцы били котиков на острове Тюлений. На «Розу» взошла русская абордажная команда во главе с лейтенантом Налимовым, и оба корабля отправились во Владивосток. 16 ноября 1889 года у мыса Терпения они угодили в сильный шторм. «Роза» погибла первой, и вместе с ней лейтенант. У него была возможность сесть в шлюпку, но мест на всех наших моряков не хватало. Андрей Павлович отказался бросить своих людей и остался на «Розе». Тело его нашли на берегу. А затем где-то возле японского Мацмая разбился и сам «Крейсерок». Из всего его экипажа уцелел один человек…
А в 1892 году именно в корсаковском отделении колонизационного фонда вскрылись хищения гигантских размеров. Было украдено четыреста тысяч рублей! Генерала Кононовича вызвали в Петербург для объяснений. Владимиру Осиповичу удалось доказать свою личную непричастность к этой афере. Но его выкинули в отставку – по болезни, с производством в генерал-лейтенанты.
Какое-то время Лыков поддерживал переписку с Бисиркиным. Там новости были повеселее. Осенью Сергей Иванович получил капитана и вскоре женился. На той самой женщине, с которой познакомился в отпуске. Сделал предложение по телеграфу! Видать, он успел ей понравиться, и дама предложение приняла: села на пароход и приплыла на Сахалин. Шафером на свадьбе выступил сам батальонный командир. Через год у Бисиркина родился сын Сергей.
Но самое важное письмо Лыков получил в конце декабря 1889 года. Уже пахло Рождеством. Они с Варенькой тайно приносили подарки для детей и прятали их по шкапам. Жена была на последнем месяце беременности, но выбирать подарки хотела сама и потому выезжала. Однажды, когда они поднимались к себе в квартиру, швейцар вручил Алексею толстый конверт. Тот весь был обклеен заморскими марками. В свете лампы сыщик разобрал штемпель: Шанхай. Письмо от Буффаленка, больше не от кого! Он вбежал домой, сбросил шубу и ринулся в кабинет. Вскрыл конверт и обнаружил в нем два письма. В первом было написано следующее:
«Здравствуйте, Алексей Николаевич!
Сначала хочу попросить у вас прощения. За то, что исчез без спросу, да с таким попутчиком. Последнее особенно должно было вас уязвить, поэтому я сразу о нем. Этот человек (хотя он вовсе не человек) мертв. И лежит на дне моря. Перед тем как его убить, я объяснил ему, за что лишаю жизни. Ц. был в сознании, все понимал и умер в бессильной злобе… Это ему за Калину Аггеевича. Я мог десять раз прикончить его во сне, но хотел казнить, чтобы он понял, за что. Так и сделал. И хватит о нем. Скажу лишь, что обставил все, будто бы Ц. убежал. Никто меня не заподозрил.
Очень хочу, чтобы вы меня поняли. Чтобы между нами не осталось обид. Так вышло. Просить у вас разрешения на то, что задумал, я не решился. Вы бы отказали. А мне для дела было нужно именно эффектно исчезнуть с острова. Надеюсь, В. Р. понял меня правильно. Второе письмо ему.
Алексей Николаевич! Наверное, мы никогда более не увидимся. Я всегда буду любить и помнить вас и ваше семейство. Спасибо за все. Помните и вы меня, пожалуйста, и молитесь за меня. Прощайте.
Вечно ваш Буффаленок».
Лыков заглянул и во второе письмо, но там были лишь секретные сведения. Федор называл японских офицеров, занимающихся разведкой против России, и давал им характеристики. Указал несколько конспиративных адресов, где помещались тайные службы генерального штаба. Сообщил клички и приметы одиннадцати русских, завербованных военными. Все они готовились к засылке в Россию по фальшивым документам. В последнем абзаце Буффаленок писал:
«Японские официальные лица вполне свободно обсуждают предполагаемую в будущем войну с Россией. В своем кругу, разумеется. Сейчас такие разговоры кажутся бахвальством. Но очень скоро японцы станут серьезными противниками кому угодно. Здесь все учатся, армия и промышленность развиваются по секретной программе. Мир ни о чем не подозревает – так закрыта эта страна. Когда дракон вылупится из яйца, прольется много крови. Нам с ними лучше не воевать».
В заключение Буффаленок докладывал, что письмо это отправит из Шанхая, но сам поселился в Гонконге. Открыл небольшое дело по торговле каучуком и записался в Немецкий клуб. Японцы махнули на него рукой, поскольку сведения о германских кругах их мало интересуют. Используют иногда как курьера, а скоро и совсем отстанут. К выполнению задания – осесть и обрастать связями – Федор приступил.
Лыков посидел, переваривая новость. Слава Богу! Он написал каблограмму для Таубе, на Сахалин: «ФЕДОР НАШЕЛСЯ ВСЕ ХОРОШО ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ». Вручил ее горничной и велел снести на телеграф.
Тут прибежали Николка с Павлукой и позвали его бороться.
Примечания
80 «Второе первое марта» – попытка покушения на Александра Третьего 1 марта 1887 года на Невском проспекте в Санкт-Петербурге.
81 Кая – уменьшительное от имени Клавдия.
