Глава 14. Открытия подполковника Таубе
Таубе сидел в кабинете и второй раз перечитывал письмо Лыкова. Его недавно занес доктор, приплывший из Корсаковска в Александровск за лекарствами. Алексей сообщал, что устроил их приятеля на хорошее место. Тот осваивается и шлет поклон… Значит, Буффаленок начал свою каторжную легенду, и у него все благополучно. Еще Лыков звал барона на охоту. Он пока ищет, где зверя побольше. И через пару недель можно будет приезжать с «меделянами».
Таубе и сам уже собирался навестить Корсаковск. Он осмотрел три роты из четырех. Оставалось проинспектировать лишь роту капитана Кусанова. Алексей же предупреждал, что спешить к нему не надо. Он еще не напал на след. Но за две недели наверняка продвинется в розыске, и тогда ему понадобятся и Таубе, и Передерий со своими людьми. Что ж, обождем пока с инспекцией…
Внимание барона отвлекли голоса из приемной. Один принадлежал штабс-капитану Жилину-Кохнову. Адъютант что-то долдонил, как всегда, излишне громко. Говоришь ему, говоришь, а толку никакого, раздраженно подумал Таубе. Второй голос возражал, тихо, но настойчиво. Подполковник прислушался и понял, что приехал Бисиркин. Убрав письмо в стол, он вышел в приемную.
– Здравствуйте, Сергей Иванович! Рад вас видеть!
Адъютант пояснил с досадой:
– Я пытался убедить, что вы заняты, но он не слушал!
Барон пожал гостю руку и пригласил в кабинет. А Жилину-Кохнову сказал:
– Ротные командиры – главные здесь люди. Намного более важные, чем мы с вами. Впредь учтите, что все они входят ко мне без доклада в любое время дня и ночи.
Обиженный адъютант удалился. Барон послал вестового за чаем, усадил Бисиркина, сам устроился напротив и спросил:
– Что случилось? Вы ведь не просто так приехали?
– Вот, Виктор Рейнгольдович. – Бисиркин выложил на стол несколько исписанных листков. – Нашли в комнате Тарасюка. Делали починку, заметили, что половица шатается. Подняли ее, а там…
Тарасюк был бывший рыковский фельдфебель. Сейчас он сидел на батальонной гауптвахте, и аудитор готовился передать его дело в суд.
Таубе взял верхний листок. Там значилось пятнадцать фамилий, все польские. Напротив каждой стояло число: 500, 425, 610… Кое-где указывалось иначе: 6 ф. зол., 4 ф. зол.
– Похоже на ведомость. Это что, Тарасюк вел учет своим взяткам?
– Видимо, да. Где деньгами брал, а где золотым песком.
– А чьи фамилии, удалось выяснить?
– Удалось. Изволите ли знать, в нынешних списках таких людей никого нет. Ни среди каторжных, ни среди поселенцев.
– А в каких же есть?
– В прошлогодних. Там они все значатся. По большей части каторжные второго-третьего разрядов. Но двое бессрочных: Фиалковский и Збожа.
– Хм… И за год все пятнадцать человек убыли из округа? Как это вышло? Говорят, ваш Бутаков каждого у себя знает поименно!
– Правду говорят, – подтвердил Сергей Иванович. – Я у него и спросил. Арсений Михалыч помог разобраться, переписку поднял. И выяснилось, что все эти паны в течение прошлого года были переведены в Корсаковский или Александровский округа. По распоряжению преимущественно статского советника Гизберт-Студницкого, помощника начальника острова.
– Так… – задумался Таубе. – Ну и что? Видно, в них была надобность. Гизберт имел ведь право на такие действия?
– Имел. Как же! Второе лицо на Сахалине после его превосходительства! Но почему бумаги в тайнике спрятаны? И за что с поляков собирали деньги? Ежели, конечно, шкура Тарасюк записывал взятку, а не что иное… Вот я и решил вам находку показать.
– Правильно сделали, – одобрил действия ротного командир батальона. – Вместе поищем ответ. Поляки… Может, Гизберт своим землякам решил облегчение сделать? Польская солидарность – вещь знаменитая.
– Вы, Виктор Рейнгольдович, другие бумаги посмотрите.
Подполковник взял два следующих листка и озадачился. В одном было восемь еврейских фамилий, а во втором пять грузинских. И тоже с числами напротив.
– Широкая душа у нашего пана. Эти тоже взяты в другие округа?
– Точно так. Одно или два отношения подписаны самим Кононовичем, но по большей части Гизберт-Студницким.
– А где сейчас эти люди? Кто из них отослан в Корсаковск, а кто сюда? Вы не догадались спросить у Бутакова?
– Догадался, – обрадовал подполковника штабс-капитан. – Вот тут Арсений Михалыч поставил литеры. Где «К» – там, значит, Корсаковск. Где «А» – Александровск.
– Очень хорошо! Так… Из поляков под буквой «А» семеро. С них и начнем. Корсаковск далеко, а здешних мы быстро отыщем. Только вот как нам справку навести? Чтобы никого не насторожить.
Таубе задумался. Действительно, у кого спросить? Начальник округа Таскин – человек себе на уме. С чего это вдруг батальонный командир стал интересоваться, где такие-то арестанты? Его дело караулить. На официальный запрос скорее всего не ответят. А на приватный? Да и что спросить? Подумаешь, перевели каторжных из одного округа в другой. Каждый день такое делается, и никто из военных не сует свой нос. Можно, конечно, найти писарька из канцелярии. Дать ему трешку…
– Подытожим, Сергей Иванович. В тайнике у взяточника Тарасюка лежало три списка: поляки, евреи и кавказцы. Напротив каждой фамилии суммы. И все эти люди выбыли из Тымовского округа по распоряжениям Гизберт-Студницкого. Так?
– Точно так.
– Еще мы знаем, что бывший фельдфебель брал деньги с «иванов», помогая им с побегом. И это настораживает.
– Почему? – удивился Бисиркин. – Поляки с кавказцами никуда не бежали. Какая тут связь? Их просто перевели. Тарасюк – нижний чин, его к Гизберту и на порог не пустят. Нет, это разное.
– Не уверен. Я вчера говорил с аудитором, что ведет его дело. Тарасюк молчит. И держится самоуверенно. Так, словно бы у него есть высокий покровитель.
Офицеры переглянулись. Поляки, евреи, «иваны»… И второй человек в сахалинской табели о рангах. Каким он тут боком? И как вести против него расследование? Здесь чихнешь у себя в спальне, а тебе со всей улицы кричат: будьте здоровы!
– Сергей Иванович! Официально нам не ответят. Только насторожим. Нужно ваше знание людей. Нет ли у вас в канцелярии Александровского округа приятелей? Или бывших подчиненных? Которые ответят на вопрос частным образом.
– Приятелей таких нет, – ответил Бисиркин. – Мы, военные, с чиновниками не очень. Разве кто из нашей роты? Дайте подумать. Зыков уплыл… Шевунов тоже уплыл… Ага! Есть такой, Платон Арзамасцев.
– Кто он?
– Отставной ефрейтор. Трезвый, честный. Мевиус ему хода не давал, не то быть бы Платону унтер-офицером.
– А где Арзамасцев теперь?
– Письмоводитель в канцелярии округа. Женился недавно.
– Ответит он на ваш секретный запрос? Что, если не захочет?
– Ответит, – уверенно заявил штабс-капитан. – Я его всегда поддерживал.
– Ну хорошо. Идите к нему прямо сейчас. А я пока вызову Тарасюка и покажу находку. Вдруг да огорошу!
Бисиркин ушел, а к Таубе привели фельдфебеля. Тот смотрел волком: угрюмый, настороженный. Подполковник выложил перед ним три листка.
– Что это?
– Не могу знать! – ответил арестант, отворачиваясь от бумаг.
– Рука твоя.
– Осмелюсь доложить, писанины в роте много было, всего не упомнишь.
– Врешь, Тарасюк. Эти списки нашли у тебя под половицей. Посмотри внимательно и ответь, что в них. Не усугубляй своей вины. Не то совсем худо станет!
Бывший фельдфебель молчал.
– На его высокородие господина Гизберт-Студницкого надеешься? – спросил наугад Таубе. – Зря!
Тарасюк вздрогнул и покосился на офицера с тревогой.
– Дурак. Когда это паны русским помогали? Бросил он тебя. Тут скоро такое начнется, что дай бог самому спастись. Говори!
Но фельдфебель уже взял себя в руки:
– Нет, я обожду…
И больше не ответил ни на один вопрос. Таубе вернул его под замок. А начальнику караула запиской приказал наблюдать за всеми свиданиями арестанта. Вскоре пришел рапорт, что некий Заварзин, поселенец, принес Тарасюку пирог с рыбой. А еще через полчаса прибежал вестовой и сообщил новость: фельдфебель едва не погиб! Он отравился пирогом, но успел позвать на помощь. Батальонный лазарет по соседству с гауптвахтой, и это спасло арестанта. Доктор сделал промывание желудка. Тарасюк хочет что-то сказать командиру батальона.
События вдруг закрутились с неимоверной быстротой. Пока Таубе надевал портупею, ввалился взволнованный Бисиркин.
– Виктор Рейнгольдович, чудеса! Никого из нашего списка на Сахалине нету!
– Как нет? А куда они делись?
– Выяснить пока не удалось. Но паны не значатся ни в одной ведомости. Арзамасцев проверил все что можно. И каторжных, и поселенцев, и живых, и умерших. По всем округам. Пусто!
– То есть из Тымовского они выбыли, а никуда не прибыли?
– Точно так.
– Ну Гизберт влип! – ухмыльнулся барон. – Своих земляков решил от каторги избавить! Сам теперь в нее угодит.
– Изволите ли знать, – поправил начальника Бисиркин, – евреев тоже никого нет. И кавказцев.
Таубе так и сел.
– Не понимаю… Этих-то зачем? Разве только он за деньги организует с острова побеги? Но какова наглость! Тридцать человек спрятать!
– Арестовать Гизберта генерал не даст, – тихо сказал Сергей Иванович. – Бенедикт Станиславович – лицо приближенное. Все важные бумаги готовит. А эти листы ничего не докажут.
– Сейчас узнаем! Только что сообщили: Тарасюка пытались отравить. Прямо на гауптвахте! Он выжил и хочет мне в чем-то сознаться. Пойдемте!
Когда офицеры появились в палате, фельдфебель лежал на койке и скулил. Он был основательно напуган. Увидав начальство, попробовал встать, но у него не получилось…
– Лежи! – приказал барон. – Ну что я тебе говорил? Ты им живой не нужен! Сознавайся, облегчи душу.
Когда офицеры появились в палате, фельдфебель лежал на койке и скулил. Он был основательно напуган. Увидав начальство, попробовал встать, но у него не получилось…
– Лежи! – приказал барон. – Ну что я тебе говорил? Ты им живой не нужен! Сознавайся, облегчи душу.
– Ваше высокоблагородие! Ничего не утаю! Велите только, чтобы мою персону усиленно охраняли! Никого пусть не пускают. И решетки на окна непременно!
Таубе рассердился:
– Это кто тут персона? Ты, что ли? Говори живо, как с Гизбертом снюхался!
И фельдфебель стал рассказывать:
– Самого-то его я ни разу не видел и показаний дать не могу. Только на его лакея Смидовича. Он опять из ляхов, близкий к их высокородию человек. Вот тот Смидович меня и совратил.
– На что?
– Побеги спотворить. На другой, значит, манер, не как «иваны» бегут.
– Что такое «на другой манер»?
– Ну, когда бумаги имеются.
– Выражайся яснее!
– Ну… как же вам обсказать-то?
Тарасюк запутался в словах, но быстро нашелся:
– Когда, значит, в тайгу собирались фартовые, то моя задача была одна – облебастрить, как с тем же Шуркой Аспидом. Сначала выпустить их золотишко помыть. С возвратом в узилище. Потом, стало быть, они делали ноги, а я помогал через пали перелезть. Их искали при Татарском проливе, а фартовые шли на Охотское море. Японцы их сопровождали.
– Что за японцы? Откуда они взялись?
– Не могу знать. Уже третий год, как они повозле Рыковского живут. С весны до осени – зимою их не бывает. Где-то на мелких речках у них лагерь. Только «иваны» сбегают, косоглазые тут как тут. Ведут их до моря и сажают там на судно. И опять все тихо…
– Ты как с ними договаривался?
– Приходил от них человек, по ночам. Мало-мало по-русски говорит, понять можно. Мы сверяли с ним список, считали по головам. Он давал золото. Ну я в назначенный день ставил начальником караула или Щекатурина, или Точилкина. Им тоже часть песку перепадала.
– Ясно. Засадим и их. Дальше!
– Дальше сам побег. Мастерили его фартовые, а мы только подсобляли. Вот. А когда поляки или жиды уходили, там еще проще было. Те никуда не драпали, по тайге не скитались. Бутаков получал на них бумагу: перевести в другой округ. Их собирали в партию: статейные списки, довольствие, чин чином, как полагается. А ко мне приезжал Смидович, про которого я рёк…
– Кто тебя, дурака, научил этим глупостям? Персона, узилище, рёк… Журналов, что ли, начитался?
– Так точно.
– Вредно русскому фельдфебелю журналы читать. Плохо выходит! Ну, продолжай.
– Слушаюсь. Указанный Смидович привозил мне деньги. Помене получалось на круг, чем за «иванов». И бумажками, а не песком. Но тоже ничево… Главное – риску никакого. Ну, я опять снаряжал конвой из Щекатурина с Точилкиным.
– И куда они отводили партию?
– До Пороная. Там садили в лодку и сплавляли до устья. Японцы их принимали и помещали на судно. Дальше нас не касалось.
– А где Смидович деньги брал, чтобы с тобою расплатиться?
– Не знаю.
– Выходит, со статским советником Гизберт-Студницким ты лично не общался?
– Никак нет. Но догадаться несложно, что без него такие деяния… дела то есть, провернуть нельзя. Бумаги-то он подписывал!
– Ладно. Перескажешь все это аудитору, он оформит как добровольное признание.
– Спасибо, ваше высокоблагородие.
– Никого к тебе больше не пустим, кормиться станешь из роты.
– Век буду Бога молить… Прощенья просим… за служебные наши проступки…
– У суда проси. Что за поселенец тебе яду принес?
– Незнакомая мне личность. Но сказался от Смидовича. Я обрадовался, что не забыли! А оно вона как вышло…
На этих словах фельдфебель зашлепал синими губами и впал в забытье. Офицеры крикнули доктора, а сами отправились к начальнику караула. Мешковатый, но сообразительный подпоручик доложил, что велел арестовать поселенца Заварзина сразу после покушения. Сейчас тот сидит в свободной камере. Канючит, что хотел только заработать косушку… Мужика вызвали на допрос, и он подтвердил рассказ фельдфебеля. Нанял его Смидович. Вручил косушку и попросил отнести на гауптвахту посылку с пирогом. А то ему самому некогда. Вот, отнес на свою голову… Заварзин подписал показания и был отпущен. Вскоре под усиленным караулом был доставлен и лакей. Рослый и вальяжный, он больше походил на записного театрала, чем на ссыльнокаторжного. На вопросы Смидович отвечать отказался и стращал военных своим хозяином. В итоге он сел в карцер. А вечером стало известно, что Заварзин отдал богу душу. Выпил подаренную лакеем водку и умер. Видимо, в косушке был яд, чтобы избавиться от свидетеля. И лишь расторопность начальника караула доставила следствию признания поселенца.
После ужина барона Таубе вызвал к себе Кононович.
Объяснение началось бурно. Генерал сидел, но офицеру сесть не предложил и сказал неприятным фальцетом:
– Подполковник! На каком основании вы арестовали лакея моего помощника?
– Ваше превосходительство, – почтительно начал барон, – позвольте поинтересоваться, почему вы озаботились судьбой этого человека? У вас в подчинении таких тысячи.
– А потому, миластадарь, что я начальник острова! Я, а не вы! Или флигель-адъютантские аксельбанты в голову ударили? Сейчас вот отобью экспресс военному министру, чтобы вас немедленно заменили!
– Во-первых, это ничего не даст. А во-вторых, выслушайте сначала мои объяснения.
– Извольте!
– Сегодня утром упомянутый вами лакей – его фамилия Смидович – пытался отравить фельдфебеля Тарасюка. Тот замешан в побеге уголовных из Рыковской тюрьмы. И находится сейчас на гарнизонной гауптвахте. Вот рапорт доктора. Несчастный случай исключен, было именно умышленное отравление. А это показания некоего Заварзина, который и принес посылку с ядом. По просьбе Смидовича. Заварзин дал эти показания и ушел пить водку, которую перед тем получил от поляка. Выпил – и умер. Так лакей избавился от свидетеля, правда, с запозданием.
Генерал пробежал глазами бумаги, неприязненно уставился на барона и спросил:
– Ну и что?
– Попытка убийства лица, в отношении которого нами ведется следствие. Я должен разобраться.
– Немедленно передайте лакея в окружное управление полиции. Разбираться будут там!
– Следствие открыл батальонный аудитор. И он доведет его до передачи в военный суд.
– Нет, я немедленно телеграфирую военному министру! Прислали черт-те кого!
– Тарасюк помогал устраивать побеги. Была целая организация, и следы ведут сюда, в Александровский пост. Попытка устранить такого свидетеля – не шутка.
– Какие следы, какая организация! – покрылся белыми пятнами генерал. – Вы в своем ли уме?!
Таубе выложил на стол несколько листов бумаги.
– Вот. Это списки. Их нашли в тайнике у фельдфебеля. Поляки, евреи, кавказцы – общим счетом двадцать восемь человек. Все они распоряжениями из вашей канцелярии были переведены в другие округа.
– Значит, тому была необходимость. Вам что за дело?
– Эти люди выбыли из Тымовского округа, но никуда не прибыли. Они бежали с Сахалина. Вот признание фельдфебеля Тарасюка.
Кононович схватил протокол допроса и начал его читать. По мере ознакомления с текстом голова генерала стала клониться книзу. Дойдя до конца, начальник острова кивнул на стул.
– Садитесь.
Таубе сел. Кононович смотрел тревожно, костяшки его пальцев побелели.
– Скажите, вы тоже прибыли сюда для секретного расследования? Как и Лыков?
Барон вынул из кармана документ и протянул его генералу. Это был открытый лист, подписанный товарищем министра внутренних дел Плеве. Тот обязывал всех чинов МВД оказывать флигель-адъютанту подполковнику барону Таубе полное содействие.
– Ваша догадка верна. Ведется секретная операция силами двух министерств: военного и внутренних дел.
– Почему мне об этом не сообщили?
– Ваше начальство донесло до вас истинную цель командировки надворного советника Лыкова. И просило держать ее в тайне. Но вы немедленно разгласили эту тайну подчиненным.
Кононович хотел сказать что-то резкое, но передумал. А Таубе продолжил:
– Владимир Осипович, у вас на острове творятся очень нехорошие вещи. Люди бегут десятками. Им помогают почему-то японцы… Никакой фельдфебель и никакой лакей не могли бы организовать дело в таких масштабах. Тут банкуют чины повыше. В ваших же интересах выяснить, кто именно злоупотребил вашим доверием.
– Я…
– Некоторые распоряжения о переводе подписаны лично вами.
Генерал развел руками, кивая на заваленный бумагами стол:
– Я…
– Некоторые распоряжения о переводе подписаны лично вами.
Генерал развел руками, кивая на заваленный бумагами стол:
– Верю! Вон их сколько каждый день!
– Большинство же подписал ваш помощник. Помните, как вы отпустили во Владивосток на лечение смотрителя Воеводской тюрьмы? Прошу не повторять эту ошибку в отношении Гизберт-Студницкого.
– Вы что, хотите арестовать Бенедикта Станиславовича? Но для этого нужны более серьезные основания. Из того, что вы мне предъявили, я причин для ареста не усматриваю.
– Я тоже. Пока. Идет следствие, и по его итогам будет суд. Там все и решится. Я подозреваю Гизберт-Студницкого в том, что он способствовал бегству с Сахалина своих соотечественников-поляков. Возможно, из патриотических побуждений. Возможно, из гуманных. Но побеги евреев и кавказцев устраивались им из корысти, за деньги. Каким-то образом сюда замешалась якудза, японское преступное сообщество наподобие коморры. Именно она забирает беглых с побережья и доставляет в Японию. Вся история очень дурно пахнет. Погоны полетят! С петлицами… Я продолжаю следствие по делу Тарасюка. Смидович остается на батальонной гауптвахте по обвинению в покушении на убийство. Никому его не отдам! В Корсаковске собственное расследование ведет Лыков. Мой вам совет, Владимир Осипович, – тоже откройте дело. Например, о побеге из Тымовского округа двадцати восьми человек. Так с трех сторон и прижмем злодеев.
Выйдя от начальника острова, Таубе отправился на телеграф. Он отстучал депешу в Уссурийскую пограничную бригаду штабс-капитану Артлебену. Бывший офицер ВУК теперь воевал с хунхузами. Барону требовались опытные сотрудники, и Артлебен подходил по всем статьям. Главное, он близко! Виктор Рейнгольдович просил своего бывшего сослуживца срочно прибыть во Владивосток. Поселиться там в гостинице и телеграфировать барону свое местонахождение. На связь с ним выйдет штабс-капитан Бисиркин и объяснит задачу. Телеграмма была зашифрована кодом Военно-ученого комитета. Затем подполковник послал вторую депешу, уже в Петербург. Она адресовалась директору канцелярии ВУК Бильдердингу. В депеше барон просил обеспечить прикомандирование в его, Таубе, распоряжение Артлебена сроком на месяц. Срочно, по непредвиденным обстоятельствам. А также привлечь к делу приморских жандармов.
Теперь главное было – наладить наблюдение. Смидович изолирован. Гизберт начнет метаться и прятать концы. Сам он с острова ускользнуть не сумеет – слишком заметная фигура. Но у Бенедикта Станиславовича целый дом прислуги и полная канцелярия подчиненных. Кто-то из них тоже замешан в преступлениях. Сложный механизм побегов нуждался в помощниках. Сейчас поляк должен заморозить все операции. Для этого ему придется связаться со своими сообщниками. Тут бы их и выявить, но как? Заговор выстраивали не один год. Нужны плотная наружная слежка, контроль за корреспонденцией, внутреннее агентурное наблюдение. А у Таубе один Бисиркин, и без того загруженный делами в роте.
Вечером состоялось совещание. Сергей Иванович привел Арзамасцева. Скромный, но основательный, бывший ефрейтор производил хорошее впечатление. Батальонный командир сразу обратился к нему по имени-отчеству и попросил содействия.
– Платон Ануфриевич! Вы человек статский, приказать я вам не могу. Более того, если ваше начальство узнает, что вы мне помогаете, им это не понравится.
Письмоводитель крякнул, но промолчал. Он не спешил отказываться или соглашаться, хотел сначала понять, куда его втягивают. Такого можно и обратно на службу позвать, одобрительно подумал Таубе. Когда все кончится…
– Мы, военные, подозреваем статского советника Гизберт-Студницкого в неблаговидных поступках…
Арзамасцев снова крякнул и начал ерзать на стуле.
– А именно в том, что он помогал каторжным бежать с Сахалина, – продолжил барон. – За деньги. Это уже, считай, доказанный факт. Дни его служебной деятельности сочтены. И пан Гизберт не обойдется отставкой, а наденет кандалы. Но расследование едва начато. Нужны улики, доказательства, признания его сообщников. Нам интересны связи этого человека. Сегодня мы арестовали некого Смидовича, лакея и приближенного его высокородия. Гизберт встревожен. Он станет заметать следы. Писать секретные письма, предупреждать сообщников… Как за этим проследить?
– Никак, – сразу же ответил письмоводитель. – У Гизберта в доме только поляки, они его не выдадут.
– Понятно. А если статский советник захочет тайно снестись, например, с Владивостоком?
– Запросто! Выдаст своей властью проездное свидетельство нужному лицу, и тот отвезет пакет.
– Курьера можно обыскать, как только он сойдет на берег. Это я могу организовать через жандармов. Хорошо бы узнать, кого Бенедикт Станиславович выберет в письмоносцы… Чтобы не бить наугад.
Бывший ефрейтор задумался. Минут пять он прихлебывал чай и рисовал пальцем на столе какие-то знаки. Бисиркин пытался было его поторопить, но подполковник не велел. Наконец Платон Ануфриевич тряхнул головой.
– Он пошлет баронесску.
– Кто такая?
– Ссыльная из крестьян по фамилии Енджеевская. Проживает в собственном доме позади кирпичного завода. Полюбовница их высокородия.
– Что, действительно баронесса?
– Нет, это у нее прозвище такое. Важничает очень.
– Неосторожно будет с его стороны впутывать собственную любовницу, – возразил Таубе.
– Считается, что они год назад разбежались. Однако полагаю, это только для отвода глаз, – ответил Арзамасцев.
– Почему вы так думаете, Платон Ануфриевич?
Письмоводитель поднял на собеседника умные глаза, вздохнул.
– Вокруг их высокородия давно уже разные темные люди крутятся. Не дом у него, а, можно сказать, притон. Одни поляки. И те не всякие, а отборные. Налетчиков с убивцами нету никого. Воров тоже. А есть махеры, аферисты и один гравер-фальшивомонетчик.
– Почему притон? У каждого сахалинского чиновника в прислуге каторжные.
– Здесь другое. Я давно жду, когда начальство обратит на это свое внимание и прихлопнет. Тут все взяточники да казнокрады. По русской привычке… Гизберт же преступных наклонностей. Вредный человек, опасный! А Кононович ему много воли дал.
– Но почему баронесса?
– Для темных дел нужны доверенные лица, ведь так?
– Так.
– Енджеевская об этом годе трижды наведывалась во Владивосток. Ни одного парохода не пропускает! И плавает все первым классом, как белая кость. В Нагасаки наведывалась. А бумаги ей каждый раз Гизберт выправляет.
– Ага… Стало быть…
– Так точно. Если баронесска днями соберется на материк, то уж не за шляпками, а по команде своего покровителя.
– Вы можете отследить такую поездку? В вашей же канцелярии оформляют разрешения на выезд?
– Нет. Проездное свидетельство сделают втихаря, никто и не узнает.
– Как же быть?
– Через шесть дней в Александровск зайдет почтово-пассажирский пароход «Берта». Он раз в месяц ходит из Николаевска-на-Амуре во Владивосток. Стоит там два дня – и обратно. После этого долго никаких судов не будет.
– Полагаете, на нем?
– Больше не на чем. Если надо Гизберту спрятать что-то с острова, самый его случай.
– Платон Ануфриевич! А вы не могли бы на той же «Берте» сплавать и проследить за Енджеевской? Где она поселится. Дальше уж я других людей привлеку. Баронесска знает вас в лицо?
Арзамасцев смутился:
– Ваше высокоблагородие, я ж на службе! Кто меня отпустит?
– А не хотите в батальон вернуться? Сразу получите унтер-офицера. Вы сколько за квартиру платите?
– Двенадцать рублей в месяц. Половина жалованья!
– А остальные деньги, поди, на питание и одежду уходят, так?
– Так точно.
– А в батальоне у вас все довольствие будет казенное, и квартира тоже. Дрова, свечи. И денег на руки те же двенадцать рублей. Наградные к праздникам. Ну?
Письмоводитель задумался.
– Нравилась мне военная служба, да ротный командир с фельдфебелем житья не давали…
– А здесь при мне будете служить. Я ведь вижу, как у вас голова работает. Правильная голова! Мне такие толковые нужны. Дело в том, Платон Ануфриевич… Я же здесь только на год. Отбуду полковничий ценз и вернусь в столицу. Я там по разведывательной части состою. Но это секрет.
– Да я уж догадался.
– Стану уезжать – позову вас с собой. А вы решите. За год присмотритесь ко мне и решите. Глядишь, и в Петербурге вместе послужим. А через двенадцать лет, когда вам будет срок в отставку выходить, тоже помогу. Мы своих людей не бросаем. Или в хороший дом порекомендуем. Или в столичное градоначальство наших унтеров охотно берут. Станете и пенсию, и жалованье получать да в Питере жить. Что вам прозябать на Сахалине?
– Ваше высокоблагородие, давайте так уговоримся, – серьезно ответил письмоводитель. – То, что обещано, мне интересно. И в армию я, честно говоря, мечтаю. Как узнал, что вы Мевиуса с Тарасюком пнули под зад, хотел уж к Сергею Ивановичу проситься в роту. Хоть ефрейтором! Я порядок люблю, и всегда у меня все в полном ажуре. Однако, ежели затем есть надёжа с Сахалина уехать, да еще при хорошем месте оказаться… Очень вам буду благодарен. И отслужу, всей душой отслужу. А покамест давайте проверьте меня в деле. Вдруг я вам не приглянусь?
– Значит, на пароходе плыть готовы?
– Готов.
– А в лицо Енджеевская вас помнит?
– Гордячка баба. Мы для нее все за быдло идем.
– Тогда первое: подавайте завтра прошение об увольнении из канцелярии.
– Есть!
– Ко мне будете ходить тайно, по ночам. Не надо, чтобы нас вместе видели.
– Понятно. А для чего ходить-то?
– Буду вас к поездке готовить. Обоих – Сергей Иванович вместе с вами поплывет.
– И я? – удивился штабс-капитан. – А как же рота?
– Поживет пять дней без вас.
– Изволите ли знать, я ротные учения назначил…
– Перенесете.
– Слушаюсь. Однако, Виктор Рейнгольдович, что мне в том Владивостоке делать?
– Арзамасцев будет следить за баронесской. Это только в первый день, дальше его сменят. А вы за ней ходить не сможете, вы офицер, фигура заметная. Будете на связи со штабс-капитаном Артлебеном. Это опытный человек, служил в разведке, все умеет. Адрес его я дам вам перед отъездом. На «Берте» плывете розно, друг с другом не общаетесь. Договоритесь, где встретитесь после того, как Платон Ануфриевич установит место проживания баронесски.
– Есть! – хором ответили два новоиспеченных секретных агента.
– Теперь самое главное. Вам надо выследить того человека, который встретится с Енджеевской. Скорее всего он придет к ней в номер, вечером. И будет иметь наготове извозчика. Если к тому времени объявится Артлебен, он все устроит. Если же вы окажетесь одни, то действовать нужно так…
Таубе долго инструктировал своих сотрудников. Бывший ефрейтор схватывал на лету. Штабс-капитан думал дольше, но усваивал накрепко. Пара получалась хорошая, смекалистая.
Барон дал им четкий приказ: арестовать Енджеевскую и ее конфидента, обыскать и доставить под конвоем на Сахалин. Сделать это можно было лишь при содействии ОКЖ. Задача достичь такого содействия возлагалась на штабс-капитана Артлебена.
Дни до прибытия «Берты» прошли в ожидании. Таубе получил сообщение от Бильдердинга, что все его просьбы выполнены. Потом Артлебен телеграфировал, что прибыл во Владивосток и поселился у товарища по училищу. Адрес: Светлановская улица, против тюрьмы. Затем пришла депеша от штабс-ротмистра ОКЖ Павлова-второго. Он сообщал, что получил приказ войти в операцию Таубе представителем от корпуса. И просил разъяснить ему суть операции… Барон адресовал его к Артлебену. Именно его Таубе назначил ответственным за действия на материке. Уссурийский пограничник получил инструкцию в шестьсот семьдесят слов. Опытному офицеру вполне достаточно…
Арзамасцев подал прошение об отставке и говорил всем, что хочет уехать с постылого острова. С батальонным командиром он общался по ночам. Для этого бедолаге приходилось лазить через забор, как загулявшему солдатику, но он терпел. Платон Ануфриевич пересказывал барону свои наблюдения, а затем они вместе их анализировали. В дом Гизберта бывшему ефрейтору проникнуть не удалось. Зато он разговорил соседских лакеев. Те охотно сообщили, что их высокородие сказался больным и на службу не ходит. А давеча через заднюю калитку выходил гулять на огороды. В полночь и с толстой портфелью! Не иначе к кирпичному заводу шлялся, жеребец. Доктор, видать, моцион прописал, хе-хе…
Еще было известно, что статский советник развил большую переписку. И, среди прочего, отослал две телеграммы во Владивосток и одну в Шанхай. Узнать их содержание не удалось.
Наконец наступил день отъезда. С утра к Таубе явился Бисиркин. Он заметно волновался и беспрестанно курил. Офицеры провели вместе время до обеда, а потом поехали на пристань. «Берта» уже стояла на якоре в версте от берега. У стенки дымил паровой баркас, возле сходни толпились люди. Однако там не было ни одной женщины! Среди ожидавших посадки Таубе разглядел Арзамасцева. Но где же баронесска? Неужели расчет не оправдался?
Бисиркин сразу стал придумывать всякие ужасы. Что их разгадали и курьер уже уехал, и вообще, жалко сдвинутые ротные учения… Но Таубе обратил внимание на трех стоящих неподалеку чиновников. Все они были из канцелярии Кононовича. Слегка выпившие чиновники о чем-то громко галдели. Это оказались землемер, смотритель центральных складов и архитектор. Особенно надрывался землемер:
– Я коллежский асессор! Я ведь коллежский асессор!
В его устах это звучало как «император Бразилии».
– Жорж, наплюй! – успокаивал землемера архитектор. – Наплюй на эту шлюху. Лучше давай выпьем. Ты, как-никак, коллежский асессор, да!
– Вот и я об том! – взвился Жорж. – А она кто? Крестьянка. Кре-стьян-ка! Нет. Я этого так не потерплю! Я до генерала дойду!
Таубе поздоровался с горлопанами и спросил:
– О чем у вас такой шум, господа?
И тут же узнал хорошую новость. Выяснилось, что на пароходе всего одна каюта второго класса, а первого нет вообще. Землемер намеревался занять именно ее. Но оказалось, что место уже куплено крестьянкой Енджеевской! И теперь в удобствах будет путешествовать она. А сахалинский землемер, чин восьмого класса, поплывет в общей каюте…
– Возмутительно! – сказал барон. – А почему же ее нельзя переселить? Вроде бы здесь это запросто?
– Не тот случай, – вздохнул смотритель складов. – Кому хочется ссориться с самим Гизберт-Студницким? Злопамятный. И из его превосходительства вьет веревки. А крестьянка та – его любовница. То ли бывшая, то ли настоящая, но лучше с ней не связываться.
– Хм! Судя по фамилии, полька? Эх, господа, когда я служил в Варшаве, таких паненок там видел! Сказочные женщины… Какова же ваша крестьянка?
Архитектор даже причмокнул губами:
– Как раз из лучших! Белая кожа, тигриная поступь. Не поверите, по-французски говорит!
– Где же она? Почему я ее не вижу?
– Да с утра еще забилась на корабль, пока все спали. Чтобы место занять!
Землемер снова взъярился:
– Стерва! Давно могла бы уехать с Сахалина. Но нет! Видать, хорошо ее Гизберт по ночам…
Дальше последовала матерщина, достойная любого кандального отделения. Подполковник скривился, козырнул и вернулся к себе. Теперь ему оставалось только ждать возвращения парохода.
На пятый день выяснилось, что «Берта» барону не нужна. Шифрованная телеграмма принесла хорошие новости. Таубе из любопытства съездил на пристань, где наблюдал издали за Гизберт-Студницким. Тот явился встречать баронесску, а она на берег не сошла… Крайне обескураженный, чиновник стал приставать к матросам. Потом помчался на телеграф. Теперь будет слать депеши во Владивосток, волноваться… Таубе же вернулся в батальон: он ждал гостей.
Уже в сумерках в Дуйской бухте бросило якорь военно-вестовое судно «Кара». Вельбот свез на берег десять человек. Там их быстро рассадили по закрытым экипажам и отправили в Александровск.
Вскоре в кабинет подполковника вошли штабс-капитаны Артлебен и Бисиркин, а еще штабс-ротмистр Павлов-второй. Последним скромно прошмыгнул Арзамасцев. Во дворе ожидали четыре жандарма, прибывшие с Павловым. А в задних комнатах сидели под замком главные гости – Енджеевская и некий Люсиус. Он-то и интересовал барона в первую очередь.
Артлебен, как старший в команде, сделал доклад.
– Виктор Рейнгольдович, все так и вышло, как вы предполагали. Енджеевская поселилась в гостинице «Золотой рог». Арзамасцев ее проследил, а потом на смену явился я, уже с жандармами. В первый же день Енджеевская поехала в Сибирский торговый банк, где поместила восемьдесят семь тысяч рублей.
– Сколько? – поразился Таубе.
– Восемьдесят семь тысяч. По доверенности, на счет статского советника Гизберт-Студницкого.
– Богато живут статские советники…
– Не то слово! Там, на счете, уже лежало сто десять тысяч.
– Граф Монте-Кристо!
– Еще Енджеевская спрятала в несгораемом шкапе связку бумаг. Бумаги изъяты чинами ОКЖ и находятся у штабс-ротмистра Павлова-второго.
Жандарм тут же выложил на стол большой пакет.
– Вручаю вам, господин подполковник, как руководителю операции.
– Что там?
– Не смотрели. По внешнему виду – частная переписка.
– Ну-ну… Знаем мы эту переписку.
– Вручаю вам, господин подполковник, как руководителю операции.
– Что там?
– Не смотрели. По внешнему виду – частная переписка.
– Ну-ну… Знаем мы эту переписку.
Таубе убрал пакет в стол, и Артлебен продолжил:
– Вечером того же дня в номер к Енджеевской явился незнакомый господин. Пробыл полчаса, после чего поехал на Батарейную улицу. Как оказалось, к себе на квартиру. Там он, согласно вашему приказанию, и был арестован. По документам господина зовут Франц Романович Люсиус. Он коммерсант и поставщик Тихоокеанской эскадры. В кармане Люсиуса мы обнаружили письмо, написанное по-польски. Предположительно автор его – Гизберт-Студницкий. Вот что там сказано.
Штабс-капитан вынул лист бумаги и прочитал:
– «Немедля прекратите все операции по нашим друзьям. Отлучитесь куда-нибудь из города на месяц. Тут запахло жареным. Я сообщу, когда можно будет все возобновить». Письмо без подписи.
Артлебен передал бумагу подполковнику и добавил:
– Люсиус показался мне тем орехом, который можно расколоть. Енджеевская – другое дело…
– Ну ее-то как раз есть чем прижать – деньгами. И в пакете, наверное, много секретного. А что мы предъявим Люсиусу? «Операции по нашим друзьям»? Он скажет, что написано про обычные торговые операции. Нам, конечно, известно, что речь идет о якудзе. Но трудно доказать это судейским.
Артлебен посмотрел как-то странно и сказал:
– Насчет якудзы появились некоторые сомнения…
– То есть?
– Вот что мы нашли в тайнике на Батарейной улице. Было спрятано под мраморной крышкой умывальника.
И штабс-капитан разложил на столе объемистую таблицу и какие-то планы. Таубе всмотрелся и ахнул. Это были совершенно секретные данные о расквартировании войск Восточно-Сибирского военного округа. А в дополнение к ним – проект береговых укреплений Владивостока.
– В бюро обнаружились также средства тайнописи и накладная борода, – добавил Артлебен. – Виктор Рейнгольдович! Зачем якудзе знать про дислокацию наших войск? Нет, тут шпионство!
– Приведите сюда этого Люсиуса, – приказал Таубе. – Пора колоть орех!
Вошел человек средних лет, щуплый, с робким взглядом. Он сразу увидел бумаги из своего умывальника и окончательно смешался.
– Ваше высокоблагородие! Позвольте мне сделать полное и добровольное признание!
– Это разумно с твоей стороны. Суд зачтет. Только давай с самого начала.
– Слушаюсь! С самого начала… С самого начала будет так. Моя настоящая фамилия Паульсон, я бывший виленский мещанин. И… и… беглый каторжник. Сбежал с острова Сахалин три года назад. В Японию, по неведению. И там пришлось под угрозой поступить на жалованье в Кансейкеку.
– Что еще за чертовщина такая?
– Это, ваше высокоблагородие, японская шпионская служба.
– Ах, эта… Продолжай.
– Слушаюсь. Там, ваше высокоблагородие, нельзя иначе было. Заставили! Обещали зарезать. Испугался и подписал обязательство. После того уж все… Два года меня обучали… этому, стало быть, занятию.
– Какому занятию? Шпионству?
– Так точно. А вот уже год как я во Владивостоке. Но большого вреда, ваше высокоблагородие, я никак не мог учинить! Потому служба моя почтальонская, можно сказать. С бумажками служба. От одного пакет получил, переклеил в новый конверт и другому отправил.
– А секретные бумаги, что в умывальне нашли? – рыкнул подполковник. – Их откуда взял? И это, по-твоему, никакого вреда? Ты знаешь, что по нашим законам за шпионство полагается?!
– Виноват! Только курьером был, ваше высокоблагородие! Видит Бог, только курьером.
– От кого получил бумаги, прохвост? И что у тебя с Гизберт-Студницким? Отвечай!
– Все-все расскажу! Уповаю на милость следствия и суда. Гизберт – главный от Кансейкеку на Сахалине. Порядки, значит, там такие…
Глава 15
Ловушка
По всему Корсаковску рыскали злые линейцы. Были обысканы слободы и пригородные деревни. В Пороантомари попался беглый осетин, исчезнувший еще в апреле. За баней покойного Фунтикова разрыли могилу пропавшего ефрейтора. Нашли и подпольный водочный завод, но это уже стало второсортной новостью. «Садовники» как сквозь землю провалились.
Вечером в квартире начальника округа закрыли ставни. В караул заступили сразу шесть человек. Но Алексей больше надеялся на Голунова. Тот до полуночи писал свои признания о службе у японцев: имена, адреса, способы обучения в секретной школе. От его откровенности, возможно, зависело решение государя, и Калина Аггеевич старался.
За пять минут до полуночи он отложил перо.
– Уф! Легче «языка» взять, чем бумагу марать.
– Айда попаримся, – предложил надворный советник.
С тех пор как в обслугу приняли рыжебородого костоправа, баня топилась каждый день. Старика звали Зот Зотыч. Он оказался опытным массером [67]. Лыков, несмотря на относительно молодые лета, весь уже был передырявлен. И раны нет-нет да напоминали о себе. Дедушка натирал его каким-то хитрым маслом на травах с медом, а затем «правил». Каждая мышца, каждая косточка пела и играла в сильных пальцах банщика. Сыщик словно выпивал живой воды…
Приятели уединились в бане. У двери стоял часовой, а в раздевальне сложили ружья и револьверы. Но никто на них в эту ночь не напал. Видимо, потеряв четверых, «садовники» не могли уже активничать.
– Расскажи мне про этих онива-бан, – попросил Алексей. – Что они могут? Чем опасны?
И Голунов рассказывал чуть не до утра. Его слова звучали как сказка. Или как бред… Ну не может же такого быть! Лыков то смеялся, то бранился. Но комендант уверял, что это все правда. Загадочные онива-бан, или, иначе, синоби, могут творить чудеса. Есть, к примеру, такое учение: «червь в теле». Оно готовит провокаторов, которые занимаются мятежами в стане врага и очерняют верных [68]. Есть искусство притворяться мертвым на поле боя, а затем внезапно оживать и нападать на противника с тыла [69]. Есть школа, как метать ножи и отравленные звезды [70]. Есть школа кулачного боя [71]. Вроде английского бокса, видать… Или искусство нескольких жизней [72]. Это про капитана Такигаву, который вместе с тем торговец бакалеей Ёэмон. Такие вещи разум Алексея еще принимал. Но другие россказни Голунова вызывали только смех. Например, искусство становиться невидимым! [73]Экая глупость… Или когда человек голосом изображает землетрясение [74]. Да так, что враги в панике разбегаются… Детский лепет! Невозможно так закричать, чтобы земля зашаталась под ногами. Но Калина Аггеевич пояснял, что стены домов в Японии бумажные. Обученный «садовник» в состоянии заставить их дрожать, точь-в-точь как при стихийном бедствии. Обитатели дома пугаются и начинают, не разбираясь, выбегать скорее на улицу. И попадают там на меч.
Много еще диковинных вещей услышал Лыков и не поверил ничему. В заключение сказал:
– Главное, что их пули берут. А то с твоих слов выходит, что бороться с синобцами бесполезно. Надо сразу ложиться и помирать… Давай действительно ляжем, поспим. А утром подумаем, где искать твоих кудесников.
В восемь часов утра Алексея разбудил Фридрих Гезе:
– Ваше высокоблагородие! Старик с рыбами пришел, вас требует.
Надворный советник вышел к Хомутову. Тот торжественно разложил на столе трех изрядных осетров.
– Годится, что ли?
Рыбы оказались знатными, чуть не в двадцать вершков каждая.
– Сколько за них хочешь, Иван Степаныч?
– Да «красненькую» не мешало бы, вашество. На всю округу единый я их ловить умею.
Лыков выдал вольному поселенцу червонец и сказал:
– Попей с нами чаю или водки, по желанию. Разговор имеется.
Старик сразу посерьезнел. За самовар сели втроем. Голунов помалкивал, а Лыков начал издалека.
– Не страшно тебе, старик, жить в таком глухом углу? Там, говорят, нет ни души!
– Почему нет? – возразил Хомутов. – Айны есть. Они по всему берегу живут. А на Айроне японская фактория. Русские, да, все оттудова ушли.
– Что так?
– А Муравьевский пост закрыли, люди-те и ушли. Мы, добровольные поселенцы которые, выстроили было там деревеньку. Чибисань называется – может, слышали?
– Слышал. Но и ее тоже бросили. Почему?
– Да надоел людям этот Соколин хуже горькой редьки. Двадцать лет бились, бились, а все нищета. Ну, попросились обратно в Сибирь. Один я остался…
– А почему со всеми не уехал, Иван Степаныч?
Старик вздохнул и еще ниже склонился над чайным стаканом.
– Жизнь-то, считай, уже прошла. Кому я там нужен? Тут привык. Тут, знать, и помру.
– Понятно. Скажи, а беглых в тех местах нет? А при них чтобы были японцы.
– Японцы, вашество, на Айроне. На Чибисани нету.
– И вокруг нет?
– И вокруг. Одни айны.
– Ну а просто беглые? Без японцев.
Хомутов отставил посуду.
– А ведь, вашество, кто-то есть!
– Где?
– Да в самой Чибисани!
– Постой, постой! Ты же там живешь! Они что, к тебе подселились?
– Нет, я из деревни ушел. Три года уж. Брошенная стоит деревня, разваливается. Сам-от я сейчас живу в Муравьевском посту. Он тоже брошенный, но я там одну избу подправил. А в Чибисани никого не было. А вчерась вдруг заметил, что топится одна изба.
– Точно ли?
– Точно! Не медведи же погреться приходили? Люди, больше некому. Сторожатся. Днем тихо, никого не видать. А ночью искры из трубы летели, вот-те свят!
– Какую избу топят?
– Общественную. Она там одна такая на три окошка. Посередке стоит. Мы в ней сходы собирали.
– Спасибо, Иван Степаныч. Может статься, ты нам очень важную вещь сказал. А есть в твоих местах что-нибудь необычное?
– Есть! – без раздумий ответил Хомутов. Сыщик с комендантом аж подскочили:
– Что именно?
– Да айны, что в Двенадцатифутовой бухте живут, стали какие-то гладкие.
– Что значит гладкие?
– Ну упитанные. А с чего?
– Погоди, дедушка, я тебя не пойму, – покачал головой Лыков.
– Чего непонятного? Айны, вашество, они не как гиляки. Они без рису жить не могут.
– Ну?
– Гиляк питается рыбой и тюленьим жиром почитай круглый год. А у айна от такой жратвы брюхо пучит. Это их японцы спортили.
– В каком смысле?
– Когда японцы владели Южным Соколином, то брали инородцев на работы. Рыбу ловить, зверя там морского добывать. И платили рисом. Ну, приучили… А когда ушли с Соколина, айны и загрустили. У русских рису нет! Стали они даже вымирать от такого оборота! И переезжать на японские острова. Вот. Одолели совсем здешнего господина Кузе, просятся на Мацмай.
– Теперь понял, – сообразил Алексей. – Для айнов наличие или отсутствие риса – это вопрос жизни или смерти. Так?
– Так, – важно подтвердил старик.
– А твои соседи?
– Они гладкие ходят, с весны. Мордастые! Будто надзиратели. Думаю я, это неспроста. Откуда у айнов взялся рис?
– Интересное наблюдение, – поделился Лыков с Голуновым. – Прав старик – откуда?
– Работают на японских факториях, вот и заработали, – предположил Калина Аггеевич.
– К Царю в кандальную недавно приходил айн. Как раз из той деревни, что стоит возле бухты Буссе. И о чем-то долго с ним секретничал.
– Кто тебе это сказал? – оживился комендант. Лыков смутился. Не откроешь же, что Буффаленок…
– Ну, агентурные сведения. У меня в кандальной есть лягач.
– Кто таков? – насупился бывший японский шпион. – Уж не Мишка ли Кривая Шканда?
– Не скажу.
– Он, собака! Больше некому. До чего поганая душа. Он же хорек! [75]Как можно верить хорьку? Хуже нету людей!
Тут они вспомнили о Хомутове. Старику налили пендюрочку, дали с собой бутылку водки, поблагодарили за рассказ и велели молчать. Когда вольный поселенец ушел, Лыков спросил:
– Поедешь со мной в Чибисань?
– Да. Только, если там онива-бан, нам туго придется. Караульные солдаты против них пустое место. Они нам не помощники. Ну и как мы вдвоем?
– Ты знаешь, сколько там может быть «садовников»? Хоть примерно.
– С тымовскими беглецами прибыло семеро. Двоих застрелил ты, двоих я. Осталось трое. Но вдруг они получили подкрепление? А должны получить. Им еще Царя вытаскивать, а втроем такое дело не сделаешь. Человек десять понадобится.
– То есть в Чибисани их может быть до дюжины?
– Да. Многонько для двоих…
– Возьмем взвод солдат и моих двух казаков.
– И не жалко тебе их? – грустно усмехнулся комендант. – Ты хоть представляешь, что такое двенадцать синоби? Они всю кусановскую роту разгонят!
– Но пули их исправно пробивают. Сам видел!
– Ты не забывай, с ними еще пятеро беглых! Тоже не из духовного звания, а горлорезы будь здоров. Это уже семнадцать! И мы не знаем, где они. Мало ли что за дым шел там из трубы? А если нас подловят из засады, пока мы в походной колонне?
Лыков задумался. Солдат правда жалко. А свою голову еще жальче! Сибирские линейцы не пластуны. Все ляжет на них с Калиной. Справятся ли?
– Эх, «меделян» бы сюда!
– Каких меделян? Собак? – удивился Голунов.
– Это особенное отделение Тымовской военной команды. Отборные. Я видел их в деле – неплохо!
– Ясно! До Рыковского пятьсот верст, а до бухты Буссе пятьдесят. Что делать будем?
Лыков подумал-подумал и сказал:
– Как ты полагаешь, они все в одной избе живут? И пять беглых, и дюжина «садовников»?
– Не, столько в избу не влезет. Но в деревне, чай, не одна изба?
– А где японцам легче устроиться – в русской деревне или в айнской?
– У айнов им привычнее.
– Не кажется ли тебе, что они должны были разделиться? В Чибисани укрылись наши беглые. Топят печку, пьют водку, ждут Царя… А «садовники» ушли к инородцам, на берег бухты Буссе. Это десять верст от русской деревни. И лопают там свой рис, отдавая немного айнам за приют. Зачем им торчать при каторжниках? Не малые дети, сами картошку сварят. И не так заметно – народу меньше.
Голунов тоже призадумался.
– Может быть, так. А может, и не так.
– Надо съездить поглядеть, – быстро сказал Лыков.
– Ага. Вдвоем, без солдат, в разведку! Если твоя догадка верна, беглых мы захватим. Подумаешь, пять «иванов»… А станут противиться – перебьем.
– Правильно мыслишь, – согласился Алексей. – Разведка все покажет. Если там пятнадцать-семнадцать душ в одном месте, мы высмотрим и тихо уйдем. А если ребята разделились – каюк им!
– На «садовников» не полезем, – возразил Калина Аггеевич. – Если только их не двое-трое. Дюжина – это много. Не осилим.
– Давай определимся на месте. Чего гадать? Подкрадемся к Чибисани да все и разведаем.
Голунов почесал шевелюру. Соблазнительно! Двое решительных людей против пяти уголовных. Да притом внезапно. А «садовники», когда увидят, что вышло, сами с острова уберутся. Некого станет в Японию переправлять!
– Так. Давай еще покумекаем, – сказал он. – Карту надо смотреть.
Они подошли к карте. Там, у основания мыса Анива, были нарисованы значительные водные пространства. Деревня Чибисань обозначалась как упраздненная. Она стояла на восточном берегу Большого Чибисанского озера, отделенного узким перешейком от Малого. Дальше на восток расположилось озеро Вайвайто. Наконец, замыкала эту систему больших водоемов бухта Буссе. Путь до бухты тоже шел по узкому перешейку вдоль берега моря.
– Вот, смотри, – ткнул пальцем в карту Голунов. – Здесь и здесь они поставят часовых. Там, где узко. А мы обойдем их с севера, по горам. Засядем сверху и будем наблюдать. Часовых ведь полагается менять! По сменам и выясним, сколько их и где лагерь.
План был хороший. Сразу видать опытного разведчика! Калина Аггеевич был по происхождению кубанский казак, пластун в третьем поколении. Но влюбился в крестьянскую девушку из иногородних. Родители и круг выступили против «порчи казацкой крови». Парень психанул – и перевелся из казаков в крестьяне. Обвенчался с кем хотел, но жена родами умерла… Голунов работал, разводил коней в степях. Когда началась война, пошел добровольцем. Попал в пешую разведывательную команду и там проявил себя. Пластун есть пластун!
Добавить к такой диспозиции было нечего, и приятели начали готовиться.
Вечером из Корсаковского поста выехали на север четыре всадника: Голунов с Лыковым и два казака. Проехав Третью Падь, они разделились. Казаки отправились дальше по тракту с заданием переночевать в Мицульке, а утром вернуться в город. А решительные люди обогнули Корсаковск, срезали угол и вышли к морю возле мыса Эндума. Здесь переночевали в укромной пади. Костра не разжигали. Выпили водки, закусили холодной говядиной и закутались, спина к спине, в лыковскую бурку. Проснулись, когда еще было темно. До Чибисани оставалось тридцать верст пути. Дорога все теснее прижималась к берегу. Всадники пересекли четыре мелкие речки и одну приличную, Мерею. Вскоре подъехали к огромной горе с благозвучным названием Юнона. Более полутора тысяч футов высотой, она опускалась прямо в пролив Лаперуза. По узкой тропе у ее подошвы можно было пробраться только в отлив. Из воды, как зубы огромной акулы, торчали острые камни. Идеальное место для засады, если «садовники» их ждут. Лыков поэтому оставил товарища сзади, а сам поехал первым. Обошлось.
Вскоре они миновали еще одну гору, под названием Утес. Она была втрое ниже Юноны. Начался прилив. Последние несколько верст всадники ехали по полосе прибоя. Вода поднималась все выше и скоро была уже по колено лошадям. Те стали нервничать. По счастью, гора отступила, и они выехали на равнину. Впереди тесно сдвинулись друг к другу Чибисанские озера. Они оказались больше, чем можно было предположить по карте. Прямо перед разведчиками лежала перемычка. Она выводила сразу к деревне, но, конечно, должна была охраняться. И они пошли на север, в обход.
Большое Чибисанское озеро длиной около шести верст и шириной две с лишним. Его окольцевал со всех сторон невысокий подлесок. На северо-востоке, словно ориентир, виднелась невысокая Муравьевская сопка. Деревню было не разглядеть за кустами. Разведчики привязали в распадке коней. Затем быстрым шагом, стараясь не шуметь, пошли по звериной тропе. Следов человека нигде не встречалось. Вдруг они спугнули выводок каких-то птиц и остановились в досаде. Стая могла их выдать – просто так средь бела дня пернатые не взлетают. Заметили это на том берегу? Может, подумали на медведя?
На всякий случай они решили часок обождать. И угадали. К концу отдыха на тропе появился человек в арестантском азяме, с берданой в руках. Он внимательно смотрел под ноги и по сторонам. Лыков с Голуновым благоразумно лежали в кустах. Алексей узнал по приметам Садрутдинова. Того самого, которого не обнаружил в Воеводской тюрьме. Вот и встретились! Стало ясно, что догадка верна: лагерь беглецов в деревне.
Пропустив арестанта, разведчики двинулись дальше. Теперь они почти бежали. Перешли вброд какую-то речушку [76], обогнули озеро и на Муравьевской сопке устроили наблюдательный пункт.
Алексей поразился открывшемуся виду. Наверное, здесь самое странное место на Сахалине! Близко друг к другу скучились три больших озера. И это еще не все! На северо-востоке просматривалось огромное зеркало залива Мордвинова. Айны считают его озером и называют Тунайча. Но фактически это морской залив, глубоко и замысловато проникший в сушу. А на юго-востоке – лагуна Буссе. Она меньше, и рисунок ее проще: словно бычий пузырь. Все озера и заливы поместились в лощине между двумя горными хребтами. И воды там было больше, чем суши.
В лагуне Алексей разглядел черную точку. Он передал бинокль товарищу.
– Глянь. Кажется, это корабль.
Калина Аггеевич припал к окулярам.
– Он. «Окаги-мару», ети их за ногу! Не зря ехали.
– Подожди, – осадил его Алексей. – По карте бухта Буссе мелководная. Особенно сам вход в нее. Там намыло речкой песчаную отмель, и шхуна внутрь войти не могла.
– Но ты же видишь, что она там стоит! Грош цена тем картам!
– Ну, если айны углубили протоку… – стал рассуждать Лыков. – Всего несколько саженей шириной, чтобы прошла шхуна…
– Так и было! – убежденно сказал пластун. – Понятно теперь, откуда у них много риса! «Садовники» устроили тут убежище. С моря шхуну не видно. А русское начальство смотрит в бумажки…
– Но Хомутов ловил здесь давеча осетров и тоже не разглядел корабль!
– Не разглядел потому, что вчера его здесь не было. А ночью он пришел. Понимаешь, Алексей Николаич, что из этого следует?
– Что побег Царю назначен на ближайшие дни, – констатировал Лыков и помрачнел.
Закончив любоваться панорамой, разведчики занялись делом. Брошенная деревня, цель их похода, оказалась в двух верстах южнее. Она хорошо просматривалась в бинокль. Наблюдение открыло много интересного. Действительно, на перешейке между двумя Чибисанскими озерами стоял караул. Лыков увидел, как его сменили и как вернулся с обхода Садрутдинов. Они с замененным часовым вошли в избу о трех окнах, что в середине порядка. Рассказ Хомутова подтверждался. Во дворе избы были навалены дрова. Похоже, все в сборе. Осталось выяснить, есть там онива-бан или только «зеленые ноги».
За три часа они разглядели всех пятерых беглых – те по очереди справили на улице малую нужду. И не увидели ни одного японца. Значит, они возле шхуны, в лагуне Буссе.
– Ну что, Калина Аггеевич, пойдем? – буднично сказал Лыков.
– Пойдем, – в тон ему ответил комендант. – Пленных будем брать или как?
– Меня тут одна женщина на днях стыдила… – вздохнул сыщик. – Хорошая женщина. Говорила, что я за Бога решаю, кому жить, а кому нет. И, значит, убийца. Наверное, она права… Давай поробуем на этот раз крови поменьше пролить, а?
Голунов поморщился:
– Глупость сказал! Там пять сердитых мужиков. Без стрельбы их не взять. Ежели кто и сдастся, как его в Корсаковск доставить? На шум прибегут «садовники». Налегке, без пленных они нас живо догонят… Тут дай бог до коней добежать и ноги унести!
Лыков вздохнул и пошел с горы вниз…
Дорога до Чибисани заняла у них чуть не час. Пришлось ползти по бывшим огородам. Наконец приятели оказались во дворе общественной избы. Замерли возле ветхой двери, приготовились. Изнутри слышались громкие голоса.
Алексей взялся за дверную ручку, Калина Аггеевич вскинул ружье. Пора! Дверь отлетела, и разведчики ворвались в избу. За большим столом пятеро каторжников резались в карты.
– Руки вверх, сволочь!
– Сдавайся!
Беглые, вместо того чтобы испугаться, почему-то развеселились.
– Гы-гы-гы! Явились, не запылись! Мы тут уж ждать устали…
Алексей сразу понял, что дело неладно, но предпринять ничего не успел. Из-за печки и в окнах показались ружейные стволы. Еще несколько ткнулись сзади в спину. Сопротивляться было бесполезно…
Комнату заполнили японцы, низкие, коренастые, в знакомых черных одеждах. Один снял с лица башлык и оказался бакалейщиком Ёэмоном. А точнее, капитаном Такигавой.
– Здравствуйте, Алексей Николаевич! – сказал он, улыбаясь. – Давненько не виделись!
Капитан говорил по-русски без малейшего акцента.
– Здравствуйте, капитан. Вижу, ваше произношение сильно улучшилось. Брали уроки?
Такигава хохотнул и тут же бросил презрительный взгляд на Голунова.
– Уже растрепал? Вот болтун!
Обезоруженные пленники стояли посреди избы. Капитан одной фразой выгнал каторжных на улицу, сел за опустевший стол и оценивающе посмотрел на Алексея.
– Ну, как будем жить дальше?
Тот пожал плечами, стараясь казаться спокойным.
– По-разному можно…
Он был зол на себя, на Голунова, на всех на свете. Вляпались как последние дураки! Два бывалых пластуна… Идиоты!
– Если вы убьете начальника округа, больше вам с Сахалина не забрать никого, – попробовал спастись сыщик. – Лавочка закроется на много лет вперед.
– Если мы вас отпустим – представим на секунду такую возможность, – лавочка тоже закроется, – возразил японец. – Ведь именно для этого вас командировал сюда Департамент полиции, не так ли?
– Так. Хотя не понимаю, откуда вы это узнали, – соврал Лыков. – Давайте зайдем с другой стороны. В Корсаковской кандальной тюрьме сидят Царь и парочка негодяев. Вроде бы они вас интересуют?
– Как вам хочется жить… – констатировал Такигава. – Правильно. Именно в этой плоскости лежит возможность договориться. Не желаете ли чаю? Зеленый, хороший. В России такого нет. Когда я жил у вас, очень по нему скучал.
– А налейте, – согласился надворный советник.
Обстановка в избе неуловимо, но изменилась. Пленников не убили сразу – уже хорошо. Кажется, капитан хочет о чем-то договориться… Казнь начальника округа японцам вряд ли на руку. Вот у Голунова дела плохи. Для японцев он предатель. И сейчас Лыкова сажают за стол, а Калину Аггеевича Такигава демонстративно не замечает.
Им подали чай в тех же маленьких чашках, что и в бакалейной лавке Ёэмона. С собой он их таскает, что ли?
Алексей пригубил и похвалил:
– Да, вкусно. Где вы нас увидели? Неужели с Юноны?
– С нее, – подтвердил японец. – Мы могли застрелить вас еще там. Но было интересно посмотреть, как вы замыслили операцию.
– И что?
– Неплохо. Для русских. И никуда не годится для кёдан.
– Для кого, простите?
– Ну для онива-бан, синоби, кёдан… У этих людей, – капитан кивнул на своих помощников, – много имен.
– Ага. Как бы поступили кёданы?
– Гора господствует на местности. Единственная дорога на Чибисань проходит под ней. Легко предположить, что именно на Юноне поставят засаду или наблюдательный пункт. Поэтому мы обошли бы ее с севера, по плато. Это заняло бы больше времени, но было бы неожиданно для противника.
Лыков лишь вздохнул. Действительно, они с Калиной приняли глупое решение. С каторжниками оно бы прошло. А с японцами нет…
– У меня к вам тоже есть вопросы, – сощурился Такигава. – Как вы уцелели ночью? Мы послали к вам двух лучших людей. Они должны были справиться!
– Мне повезло. Когда я подстрелил в Тро первого «садовника», при нем нашли шарики с ослепляющей смесью. Я испытал их и понял, для чего эта штука. И когда такой шарик влетел в окно, я был готов…
– Спасибо, – хмуро поблагодарил капитан. – Об этом уже я должен был догадаться заранее… Да! Правда ли, что именно вы застрелили Шурку Аспида?
– Правда.
– Фантастический выстрел! Как вам это удалось? Где учились?
– На войне, – лаконично ответил сыщик.
– Скажите, а барон Таубе такой же опасный человек, как и вы?
– Нет. Он намного опаснее.
Японец задумался:
– Ну это можно проверить…
– Проверяйте, – усмехнулся Алексей. – Но я бы не советовал.
Принесли по второй чашке. У Лыкова учащенно билось сердце, хоть он и старался не подавать виду. Что дальше? Кажется, его решили не убивать. А Голунова? Изменников всегда карают… Калина Аггеевич застыл в углу, под божницей. Он тоже казался спокойным. Отставной старший унтер-офицер никогда никого не боялся. Конечно, не боится он и сейчас. На кёданов смотрит почти с презрением. А на Такигаву, от которого теперь зависит его жизнь, – равнодушно. И ясно, что ничуть не рисуется.
– Капитан! Зачем вам агентурная сеть в России? Неужели вы всерьез собираетесь с нами воевать?
Разведчик усмехнулся.
– Почему нет? Вы считаете себя непобедимыми?
– Но согласитесь, что соотношение сил…
– Русских нельзя победить, если напасть на их дом. Пример Наполеона это показал. Но разве здесь возможна народная война? Дальний Восток наш, а не ваш. Из Петербурга войска не напасешься. Нет! Если вдруг тут случится заварушка, мы вас одолеем.
– Смешно! – ухмыльнулся надворный советник. – Вы давно на карту мира не смотрели? Поглядите. Вашу Японию, извините, пятаком накроешь, а для России нужна рогожа!
– Надо будет, накроем и Россию, – отмахнулся капитан. – Как у вас говорят? Мал, да удал! И вообще… Моя работа рассчитана на десятилетия, и знать вам о ней не нужно. А нужно другое. Как выйти отсюда живым – вот что должно вас занимать в эту секунду.
– Ну и как? – лениво осведомился Лыков.
– Вы неплохо держитесь для русского, – похвалил Такигава. – Самурай вел бы себя так же. Насчет жизни… Вы знаете, кто нас интересует. Предлагаю обмен. Мы вас отпускаем. Вы возвращаетесь в город и даете Пагануцци письменное разрешение на перевод Царя и его людей в окружной лазарет. И после этого уезжаете из Корсаковска. Лучше всего в Тарайку, проверить, как строят дорогу. Когда вернетесь, Царя на Сахалине уже не будет, это понятно. Зато вас будет ждать ваш приятель, живой и здоровый. Слово офицера!
Лыков встретился взглядом с Голуновым, и тот сразу же кивнул:
– Соглашайся и уезжай!
– А ты? Он же обманет!
Калина Аггеевич пожал широкими плечами:
– Моя бабушка говорила: два века не проживешь.
Лыков чуть не вцепился Такигаве в рукав:
– Много ли стоит ваше слово офицера?
Тот равнодушно ответил:
– Узнаете, когда вернетесь. Или хотите остаться здесь? Царя ведь можно и без вас выручить…
Лыков встал, подошел к Голунову и протянул ему руку. Как тогда, в тюрьме.
– До встречи, Калина Аггеевич!
– До встречи, Алексей Николаевич!
Глава 16. Конец «цепочки»
Лыков ехал в Корсаковск, ведя коня Голунова в поводу, и ругал себя последними словами. Самодовольный кретин! Погубил храброго и честного человека. А еще Царя им отдать с эсаулами? Вот это навряд ли! Глупый, глупый капитан Такигава… Отпустил Лыкова живым! Теперь полетят головы за Калину Аггеевича…
Немного остыв, он стал думать. «Иванов» действительно следует перевести в лазарет. У японцев всюду глаза и уши, тут их не обманешь. И прокатиться тоже придется. Но недалеко…
Надворный советник подъехал к дому, бросил поводья казаку и шумно ворвался внутрь. Вид у него был непритворно злой. Навстречу выбежал лакей Ажогин.
– Где немец? – рявкнул Лыков. – Пусть пива принесет. Холодного!
Через минуту в кабинет зашел Буффаленок с пивом. Лыков подскочил к нему и произнес скороговоркой:
– Прости, так надо!
Отобрал бутылку и выдал парню увесистую затрещину. Тот полетел кубарем, сшибая стулья.
– Я сказал – холодного! А ты какое принес, колбасник?
На шум в дверь просунулись головы прислуги. Гезе сидел на полу, потирая затылок. Слезы катились по его лицу, но хныкать парень не смел.
Лыков пнул табурет, потом грохнул по стене кулаком так, что свалилась висевшая на ней олеография.
– Чего вылупились? Тумаков захотели? Зажрались, страх потеряли! Я вас научу! Всех научу!
Дворня оцепенела. Таким хозяина они еще не видели. Между тем тот начал приходить в себя.
– Ажогин!
– Я, ваше высокоблагородие!
– Лети в лазарет, приведи сюда доктора Пагануцци.
– Слушаюсь!
– Гезе!
– Я! – вскочил с пола Фридрих и ухватился за стол – его мотало.
– Чего еще там? Со щелчка качаешься? Пиво у тебя теплое, неси водки.
– Слушаюсь.
Лыков разогнал всех с поручениями. Вскоре вернулся Буффаленок, поставил графин с водкой и спросил шепотом:
– Что случилось, Алексей Николаевич?
– Мы попали в засаду. Голунов у японцев в аманатах [77]. Меня отпустили, чтобы я перевел Царя со свитой в лазарет. И уехал. Как сделаю это, они будто бы освободят Калину Аггеевича. Но, конечно, японцы его убьют…
Федор слушал молча, напряженно.
– Сейчас я скомандую Пагануцци положить «иванов» в лазарет, всех троих. Сам якобы отправлюсь в Тарайку. Ребята из лазарета сбегут. Тебе поручается следить за ними.
– Отсюда?
– Нет. Не зря же я тебя поколотил. Явится доктор, я попрошу тебя осмотреть. Все видели, как тебе досталось. Жалуйся на тошноту и головокружение. Пагануцци предложит и тебя отправить в лазарет, я разрешу.
– Понял. Где мне вас искать?
– У акушерки Инцовой.
– Где-где?
– Нету у меня другого укрытия!
– Понял.
Тут послышались шаги, и Алексей спешно припал к стакану с водкой.
Дальше все пошло как задумывалось. Явился запыхавшийся Пагануцци. Лыков выдал ему письменное разрешение на госпитализацию троих каторжных разряда испытуемых: Козначеева, Мурзина и Шельменкина. Доктор с изумлением прочел бумагу, но спросить, отчего такие вольности, не решился. Лыков скорчил рожу и отвел глаза. Потом заявил:
– Я тут своего камердинера малость поучил. А он теперь жалуется, что его мотает… Поглядите, врет или нет. Ежели врет – получит добавки!
Пагануции осмотрел парня и ахнул:
– Вот это гематома! Что вы с ним сделали? Я подозреваю сотрясение мозга!
– Значит, не врет? – равнодушно поинтересовался начальник округа.
– Чтобы знать это точно, я должен понаблюдать вашего камердинера. На больничной койке!
– Ладно, забирайте. Я все равно уезжаю на несколько дней…
Доктор ушел и увел зашибленного немца с собой. А Лыков вызвал Фельдмана.
– Степан Алексеевич! Вы опять остаетесь за начальника. Я через час уезжаю. Надо проверить, как идет строительство дороги.
– Отчего такая спешка? – удивился коллежский регистратор. – Хоть до утра обождите!
– Некогда. В мое отсутствие должен прибыть новый батальонный командир барон Таубе. Он, конечно, гость наших военных, но и наш тоже. Развлеките его до моего возвращения. На леднике лежат три осетра, одного можете скормить барону.
– Слушаюсь.
– Срочные бумаги есть?
– Отношение к начальнику острова по поводу нехватки зимних бродней и ходатайство о назначении увольняемого рядового Огурцова смотрителем в Могун-Котан.
– Почему не в Дубки?
– Там, Алексей Николаич, место трудное. Пристанодержательство и картежная игра, а также краденое скупают. Огурцов не справится. Вот к осени выйдет срок у поселенца Лядова, он человек твердый. Я буду вам его рекомендовать.
– Хорошо. Давайте, я подпишу.
Лыков подмахнул бумаги, простился с Фельдманом и стал собираться. Оружие «садовники» ему вернули, только вынули патроны. Ну, этого добра у Лыкова было много… Он зарядился, рассовал по карманам двадцать револьверных зарядов и сунул в подсумок сорок винтовочных. На всех гадов хватит!
Вскоре в дорожном тарантасе под охраной казаков Алексей уехал из Корсаковска. За Третьей Падью он выпрыгнул на ходу и лесом пошел обратно. Тарантас отправился дальше. Казак Ванин должен был вернуться на нем через три дня, а пока где-нибудь спрятаться… Младшему уряднику Агафонову выпало более трудное поручение. Он во весь опор полетел по тракту в Тихменевск. Агафонов вез лейтенанту Налимову в залив Терпения записку с одной фразой: «На всех парусах идти в бухту Буссе и задержать там шхуну «Окаги-мару».
Вскоре в дорожном тарантасе под охраной казаков Алексей уехал из Корсаковска. За Третьей Падью он выпрыгнул на ходу и лесом пошел обратно. Тарантас отправился дальше. Казак Ванин должен был вернуться на нем через три дня, а пока где-нибудь спрятаться… Младшему уряднику Агафонову выпало более трудное поручение. Он во весь опор полетел по тракту в Тихменевск. Агафонов вез лейтенанту Налимову в залив Терпения записку с одной фразой: «На всех парусах идти в бухту Буссе и задержать там шхуну «Окаги-мару».
Домик Инцовой стоял в самом конце Михайловской улицы. Место было удобное: и не парадное, и не проходное. По соседству квартировал один из двух гарнизонных поручиков, тихий и непьющий. Два других дома пустовали. Лазарет с аптекой – местом службы акушерки – находился в ста саженях, возле тюрьмы.
Лыков прокрался со стороны Брусничных гор. Уже стемнело. В слободе пьяные голоса орали: «Был тогда я помоложе и пофорсистее на взгляд!» Вдалеке, на площади, тускло горел одинокий фонарь. Кто-то возвращался оттуда, куря папиросу. Алексей затаился. Мимо прошел поручик. На пороге его встретил денщик, снял с офицера шинель и долго чистил ее у крыльца. Наконец и он скрылся в доме. Выждав минуту, Лыков перебежал улицу и припал к окну акушеркиной квартиры. Занавесок Клавдия Провна не держала, и все было хорошо видно. Инцова в домашнем капоте, простоволосая, читала при свече книгу. Ее вид был еще более безыскусным, нежели днем… Лицо, и без того заурядное, выражало одну лишь усталость. Особую усталость, не от тяжелого дня, а от жизни вообще. Или сыщику это только казалось? Он минут пять подглядывал за акушеркой. Вот ведь хороший человек. Фельдман рассказывал, что каторжный народ на нее буквально молится. Начальство считает Инцову дурой, а люди – святой. Отстояв десять часов в аптеке, она берет саквояж и обходит всех беременных и рожениц в округе. В любую погоду, в любое время года. Вот и добегалась до чахотки…
Лыкову стало жаль эту женщину. И при этом он ее осуждал. В жертве Клавдии Провны ему виделось что-то показное, демонстративное. Что-то уже почти позерское. Ведь можно и людям помогать, и самой жить! Но она сжигала себя всерьез, вполне целенаправленно. И совершенно не интересовалась, что думают об этом окружающие.
Теперь Алексею предстяло втянуть Инцову в опасные мужские игры. Не хотелось ему этого! Но деваться некуда. В маленьком Корсаковске чуть более тысячи жителей, если считать с тюрьмой. И никому больше довериться нельзя. Фельдман подошел бы, но его дом наверняка под наблюдением. Других Лыков и узнать-то не успел… Оставалась только акушерка.
Надворный советник осмотрелся. Тихо, безлюдно. Вдалеке лают собаки. У края горизонта чиркает по черному небу слабый луч Крильонского маяка. Внизу шумит море. Какая-то тяжесть лежит повсюду. Мертвый остров… Тяжесть несвободы, пропитавшая вонью кандальной казармы все вокруг. Выходит человек из нее на двор, слушает прибой – и хочется удавиться. На душе свинец. Где-то далеко, за одиннадцать тысяч верст, блестит огнями Невский проспект. Писатели сочиняют книги, артисты играют водевили. Мамаши собирают гимназистов на урок. Барышни меряют шляпки в модных магазинах. В ресторанах сытно угощаются. Люди едут кто на дачу, кто за границу… А здесь темнота, ропщет море и перекликаются за палями часовые.
Алексей поежился. Скорей бы домой! Но сначала надо выручить Калину и с косоглазыми разобраться… И он постучал пальцем в стекло.
Акушерка подняла голову. Лица в окне ей было не разобрать. Женщина взяла свечу и безбоязненно пошла отворять. Только она распахнула дверь, как сыщик проскользнул в сени и закрылся изнутри.
– Это я, Лыков, – сказал он вполголоса.
– Алексей Николаевич? Что это вы, как тать в ночи?
– Извините, я все сейчас объясню. Только погасите свечу.
Акушерка тотчас задула пламя и ощупью повела нежданного гостя в комнату.
– Вы меня интригуете. Надеюсь, это не любовное свидание? Вы, помнится, женаты.
Вот нервы у человека… Инцова усадила сыщика на единственный стул, сама села на кровать и молча ждала объяснений.
– Я сделал вид, что уехал в Тарайку. На самом деле мне нужно в тайне ото всех укрыться в Корсаковске. Кроме вас, я никому больше не могу тут довериться. Извините…
– Вы уже извинились, не надо еще раз. Потом, мне даже интересно! Что заставило вас, главного здесь начальника, прятаться по чужим квартирам?
– У вас всего одна комната? Тогда я помещусь на чердаке.
– Вы – на чердаке? – удивилась акушерка. – Там же грязно.
– Зато никто не увидит. Я переночую здесь сегодня. Скорее всего утром уйду. От вас потребуется еще кое-что…
– Слушаю.
Инцова сидела прямая, внимательная. Чуть встревоженная, но не за себя, а за гостя. И ждала, что скажет Лыков. Без ахов и охов, спокойно и доброжелательно.
– Некие люди схватили моего товарища, Калину Аггеевича Голунова. И обещают его убить.
На лбу у акушерки появилась складка, но она молча слушала дальше.
– Чтобы спасти ему жизнь, – продолжил сыщик, – я должен перевести в окружной лазарет трех каторжников. Особо опасных. Вы о них слышали: это Царь, Глазенап и Вася Башкобой.
– Они же оттуда сбегут! Там нет караула!
– Конечно. На это и расчет… у тех людей. А чтобы побег совсем удался, мне велено уехать из города. Вот такие условия. У меня не было выбора, и я выполнил первую часть – перевел «иванов» куда велели. Вторую же часть разыграл. Будто бы уехал, а сам пришел к вам. Мне придется у вас переночевать, разумеется, в тайне. А утром, Клавдия Провна, я попрошу вас пойти в тюрьму, в лазарет, словом, туда, где ожидаются новости. Разузнать насчет побега и сообщить мне.
– Я все поняла и сделаю как вы сказали.
– Не сказал, а попросил, – мягко поправил женщину Лыков. – Вы вправе отказаться.
– Вот еще! – фыркнула акушерка. – Вам нужна помощь – а я откажусь? Очень хорошо! Замечательно!
– Что замечательно? – удивился сыщик.
– То, что вам нужна моя помощь!
– Ничего себе замечательно! Я со стыда сгораю, что втянул вас в опасное дело!
– И совершенно напрасно. Наконец, наконец я смогу вас отблагодарить!
– За что? – изумился Лыков.
– За… за то хорошее, что вы успели сделать для несчастных.
Они помолчали. Лыков понимал: акушерка недоговаривает. Она радуется, что может помочь любимому человеку. Не скажешь же ей, что подобрал и прочел ее разорванное письмо! Ему стало стыдно за этот свой поступок. И вообще за то, что появился в ее жизни. На три месяца, столичный турист… Задурил женщине голову, а потом уедет к театрам и ресторанам. А она останется тут умирать от чахотки.
– Алексей Николаевич… – перебила молчание Инцова.
– Вы хотите знать, что это за люди? Которые так меня запугали.
– Вас невозможно запугать, – просто, как о чем-то очевидном, сказала Клавдия Провна. – Это вы товарища спасаете. Они не поняли, с кем связались. Но… действительно, кто те люди? Если, конечно, это не государственная тайна. Вы ведь, Алексей Николаевич, не просто так сюда приехали? А с секретным заданием?
– Что за секрет, если о нем знают акушерки, – горько усмехнулся сыщик.
– Так вышло, что я много чего знаю. Вы прибыли, чтобы предотвратить эти побеги?
– Да.
– В них участвуют японцы?
– Да.
– Те, что прячутся в бухте Буссе?
– Черт! Простите… Клавдия Провна, откуда вам это известно?
– Поселенцы рассказывают. От меня у них тайн нет.
– Для чего?
– Предупреждают. Я часто хожу одна по безлюдным местам. Или в глухую деревню к роженице, или собираю в горах лекарственные травы. А японцы водят по этим горам беглых. Кто попадется чужой, того убивают. Люди все знают, все замечают, только не всем говорят.
– Что еще вам известно? Поймите, это очень важно. От любого пустяка может зависеть жизнь Калины Аггеевича!
– Понимаю и ничего не утаю от вас, но… все, что знала, уже рассказала. От мыса Тонин до мыса Анива пять или шесть японских факторий. Но берег там неудобный. И они наняли айнов, чтобы те проделали… как это у моряков? фарватер. Углубили отмель у входа в бухту. Но там нужна драга. Инородцы с трудом сумели вычерпать немного грунта. Проход вышел узкий, всего четыре или пять саженей. У японцев есть шхуна. Именно на ней беглых отвозят на острова. Шхуна может зайти в лагуну и выйти из нее только в прилив. Для обозначения створа айны выставляют две лодки. Корабль проходит между ними, едва не касаясь лодок бортами.
– Створ… две лодки… Очень интересно! Значит, «Окаги-мару» может выйти в море только в прилив?
– Кто, простите?
– Ну, японская шхуна.
– Да, только по высокой воде.
– Вы очень мне помогли. И еще больше поможете завтра. Теперь ложитесь спать. Я пойду на чердак.
– Оставайтесь здесь! – вскричала акушерка. – Я сплю не раздеваясь из-за частых вызовов. Да и вообще могу не спать… А вы ложитесь, вам силы понадобятся. На постель ложитесь, я сейчас сменю белье. Раздевайтесь и ложитесь, я отвернусь.
– Вот еще! – рассердился Лыков. – Не такая же я скотина, чтобы хозяйку из ее постели выгонять! Так и быть. Бросьте мне в угол какой-нибудь шобон, будет достаточно.
Инцова постелила в углу полушубок и долго уговаривала сыщика взять единственную в доме подушку. Тому надоело спорить, и он согласился. Лег и быстро уснул. Набегался за день по горам…
Ночью никто не пришел к акушерке за неотложной помощью. В шесть часов утра она сама разбудила гостя и сказала:
– Скоро явится каторжный из вольной команды, Минай. Он мне прислуживает: печь топит, воду носит… Вам к его приходу лучше спрятаться. Хоть на том же чердаке. Я согрела чаю – попьете со мной?
– Ага! Где можно умыться?
Уже рассвело, и в уборную пробираться было опасно. Надворный советник, как беглый каторжник, оправился в кустах. Он чувствовал себя неловко. Переночевал у женщины, которая к нему неравнодушна. Интересно, а если бы сыщик стал оказывать ей знаки внимания, устояла бы она? Или пустила решительного мужчину в свою холодную постель? Несколько лет назад, в Дагестане, молодая и независимая особа пыталась его обольстить. Лыков уже был женат. Тоже, кстати, акушерка! Лишь срочный вызов к больному не дал тогда случиться греху. А потом эта особа стала баронессой Таубе. Как хорошо, что в горах ничего между ними не произошло! Иначе трудно бы было смотреть в глаза Виктору. И Вареньке… Нет, от этих акушерок надо держаться подальше!
С другой стороны, в Варшаве решительный мужчина не устоял. Перед Малгожатой, правда, никто бы не устоял… А вот будь Инцова хоть вполовину так же хороша, как полька, сумел бы Лыков спокойно проспать ночь на полу? Черт его знает…
Они попили чаю, и Алексей поднялся на чердак. Клавдия Провна ушла за новостями. Ее не было около часа. За это время Минай натаскал воды из колодца. Надворный советник сгорал от нетерпения. Сбежали «иваны» или еще нет? Вдруг приплыл Таубе? По срокам уже полагалось, а барон был бы сейчас очень кстати. Сколько бы ни было онива-бан, с «меделянами» они их всех перебьют. Главное – не сближаться в рукопашную.
Наконец в окошко сыщик разглядел акушерку. Она быстрым шагом возвращалась домой. Рядом с ней шел… Голунов! Алексей пулей слетел вниз, выскочил на улицу и сгреб товарища в охапку.
– Живой!!!
– Эй, ребра сломаешь! – притворно охнул комендант.
– Живой… Слава Богу! Неужели Такигава действительно тебя отпустил? Сдержал слово офицера?
– От него дождешься! Сам сбежал.
– Как тебе удалось?
– Ребята шибко много о себе думают. Кавказский унтер, конечно, не кёдан. Но тоже кое-что умеет. Приставили ко мне двух стражников. Я им шеи поломал безо всяких там дзюцу, и сюда бегом!
Лыков перекрестился и поглядел на Клавдию Провну ошалелым от счастья взглядом:
– Есть Бог! Такая радость. Такая милость! Камень с души. Я уж думал…
Акушерка тоже вся сияла:
– Рада за вас и вашего товарища! Только боюсь огорчить: Козначеев и другие – сбежали. Нынче ночью.
– Сбежали? Ну и шут с ними! Главное – Калина Аггеевич живой! А бухту Буссе мы сегодня же разорим.
– Да, Алексей Николаевич! Еще новость. Ночью приплыл пароход и привез нового батальонного командира. Очень красивый мужчина! Даже красивее вас.
Голунов с недоумением посмотрел на акушерку, а та как ни в чем не бывало закончила:
– Очень сердился, что вы уехали, не дождавшись его.
– И вы подпали под обаяние барона Таубе! – улыбнулся Лыков. – Ох, не первая! Спору нет, Виктор Рейнгольдович красавец. А еще умный, порядочный, храбрый. Кавалер Георгиевского оружия! Пойдемте, я вас с ним познакомлю, он давний мой товарищ.
Клавдия Провна покраснела:
– Некогда мне с баронами знакомиться. И вообще, все мужчины одинаковы. Ну, почти все…
– Барон – это вам не все! Штучный товар! Ну хорошо. Мы закончим с японцами и устроим пирушку. И туда я вас, как свою сообщницу, приглашаю.
Алексея буквально распирало от радости. Хотелось прыгать и орать песни. Или отпустить всю каторгу на волю. На худой конец познакомить Инцову с Таубе – пусть теперь в него перевлюбится. Калина живой! И барон Витька прибыл! Теперь держись, косоглазые!
Но прыгать было некогда. Царь с эсаулами уже на пути в бухту Буссе. И «садовники» догадываются, что скоро появится страшный Лыков… Следовало торопиться.
– Калина Аггеевич, у Клавдии Провны в углу расстелен тулуп. И даже есть подушка. Ляг, поспи часа два. Когда мы с солдатами будем выступать, я тебя разбужу.
Тут до Лыкова с запозданием дошло, что он позвал человека устроиться в чужом доме.
– Ой! Клавдия Провна, простите, ради Христа! Вы не будете против?
– Нет, конечно. До вечера я все равно в аптеке.
– Просто у вас Калине Аггеевичу будет покойнее, чем в моем шалмане.
Голунов посмотрел на нее, на него и согласно кивнул. Видимо, действительно устал.
– Там в чугунке картошка, а в тряпице хлеб, – сказала ему акушерка. – Будете уходить, притворите дверь, и все. У меня нет замка.
– Угу… – пробурчал бывший пластун и пошел в дом. А Лыков под руку с акушеркой отправился на площадь. От радости ему хотелось взять ее на руки и кружить в воздухе до самой аптеки. Эх, онива-баны! Эх, Такигава, самурай хренов! Сначала отпустил Лыкова. Потом недооценил кавказского унтер-офицера! Ну, берегись!
Возле присутственных мест они с Клавдией Провной расстались. Лыков отправился в полицейское управление. Встречные корсаковцы сдергивали шапки и удивленно оборачивались. Слух об отъезде начальника округа дошел до всех в городишке. Это хорошо: «садовники» будут собираться чуть-чуть вальяжнее.
Сыщик застал Таубе и Фельдмана возле карты. Барон был хмур, но вежлив. Степан Алексеевич заливался соловьем:
– …и ушицы осетровой попробуете. А там и Алексей Николаевич вернется!
– Я уже вернулся, – объявил надворный советник, входя в комнату.
Фельдман радостно ойкнул – продержался! А Виктор сразу бросился жать руку.
– Ну слава Богу! А то какая-то непонятная отлучка! Ты же знал, что я приплываю. Зачем уехал?
– Так вышло. Но согласись, я быстро исправился. Степан Алексеевич, как там уха?
– Я распорядился, готовят.
– Будьте добры, пошлите к повару сказать, чтобы добавил рыбы. А то нам на троих не хватит.
Фельдман понял, что приглашен к начальственному столу, и, довольный, ушел исполнять приказание. А Лыков быстро сказал подполковнику:
– Не расслабляйся. Через два часа выступаем войной.
– С кем воюем? – посерьезнел тот.
– С японцами. Теми, что ускользнули от нас в Тро.
– Ты их нашел?
– Да. И корабль тоже. С ними теперь уже семь беглых «иванов». Если мы опоздаем, их отвезут к микадо.
– К черту уху, поехали сейчас! – сказал Таубе.
– Нет. Один хороший человек должен немного отдохнуть. Он нам очень пригодится – там до черта противников!
– Я привез с собой отделение «меделян», все двенадцать штыков. И Коврайский еще. Он хоть денщик, но парень боевой.
– Ай молодец, баронище! Бисиркин отдал всех? Ты как чувствовал!
– Ну ты же намекал в письме, что отыщешь лагерь… Где он, кстати?
– В бухте Буссе. Вот, смотри.
– Так она же мелководная! – удивился Таубе. – Как туда войдет шхуна?
Но тут вернулся Фельдман, и пришлось сменить тему разговора. Лыков сообщил своему помощнику:
– Я снова уезжаю. Подполковник Таубе отправляется со мной. Будете опять за начальника, но это только до вечера.
– Слушаюсь.
– Надо срочно накормить двенадцать линейцев, что прибыли с господином подполковником. И приготовить для них три телеги, а лучше четыре. Еще чтобы были готовы три верховые лошади.
– Линейцы уже кушают, я распорядился. Телеги же придется одолжить у Шелькинга.
– Будьте добры, займитесь этим. Пока уха готовится…
Фельдман вновь ушел, а барон тут же насел на друга:
– Так как шхуна войдет в бухту Буссе?
– Айны углубили дно в одном месте. С трудом, но корабль может входить и выходить.
– Понятно. Для кого третья лошадь?
– Для Голунова. Это мой учитель по турецкой войне. Мощный человек! Он был у японцев старостой в Корсаковске, отвечал за конец сахалинской «цепочки». И открыл все мне. Я вас сейчас познакомлю. Там такое! Но сегодня мы эту «цепочку» окончательно разорвем.
– Последний вопрос: где Федор?
– Он в лазарете.
– Что с ним?!
– Сядь. Так, легкий ушиб. Мне было нужно, чтобы парень наблюдал за больными.
– Слушай, Алексей! У Буффаленка свое задание, очень важное! Ты во что его втянул? Нету у тебя права осложнять ему внедрение!
– Успокойся, все хорошо. Федор здорово перевоплощается. Тут у него репутация редкостного жулика, приближенного к начальству. Представляешь, он тюрьме деньги в рост дает!
– Вот это молодец, это одобряю. Как мне с ним увидеться?
– Вечером увидишься. Сначала надо поймать «иванов» с их онива-бан.
– С кем, с кем?
– Пойдем за Голуновым, расскажу по дороге. Учти, что Калина Аггеевич каторжный. Я буду просить для него у государя помилования. Ты с его величеством на короткой ноге – помогай! Без него я бы уже в земле лежал. Значит, дела у нас такие…
Лыков повел Таубе к дому акушерки. По пути он сжато рассказал все, что успел узнать. Подполковник, в свою очередь, сообщил другу об открытиях в Александровске. Вырисовывалась вся картина сахалинской «цепочки», затеянной японской разведкой. Но, когда дом Инцовой был уже рядом, сыщик насторожился. Дверь была распахнута настежь! Что такое?
Оборвав разговор, Лыков побежал. Сердце колотилось о ребра… Кто-то распластался в сенях лицом вниз. Сыщик нагнулся, перевернул. Шельменкин! У Васи Башкобоя был проломлен висок. Из комнаты послышался стон. Лыков ринулся туда.
На полу лежал Голунов. Он смотрел на вошедшего и силился что-то сказать. Алексей упал рядом на колени.
– Куда тебя? Молчи, береги силы!
Бывший пластун только хрипел. Потом вдруг отчетливо произнес:
– Не вышло у тебя помочь… ни мне, ни Ваньке Пану… так и остались на… на… Мертвом острове…
Закрыл глаза и будто уснул.
Лыков встал. Из сеней на него глядел Таубе. Было неловко киснуть перед ним, а то бы он дал волю чувствам. Чтобы не выдать их, сыщик внимательно осмотрел комнату. Через несколько минут он сообщил барону:
– Их пришло трое. Царь и два его подручных.
– Какой царь?
– Это кличка Артамона Козначеева, «ивана» из здешней тюрьмы. Самый опасный человек на всем Сахалине. При нем вон тот, что в сенях лежит, – это Вася Башкобой, и еще один, Глазенап. Огромной силы, с медведями боролся. Видимо, он и сломал Калине грудную клетку. Тот защищался и смог убить Ваську. Но с тремя разве совладаешь…
Вот так! Лыков вышел на улицу, в глазах у него было темно. А он-то, дурень, решил, что Царь со свитой со всех ног кинулись к шхуне. Сам уговорил Калину поспать! Теперь он уснул навеки… Сволочи следили за Лыковым все это время и подстерегли коменданта одного. Значит, они где-то здесь, в городе!
Вместо похода к бухте Буссе Лыков организовал облаву по всему Корсаковску. Начали поиски с того же лазарета. Фридрих Гезе, с перевязанной головой, рассказал, что ничего не видел и не слышал. Лыков велел ему вернуться к лакейским обязанностям. По дороге, уже без свидетелей, Федор сообщил: в лазарет явились пятеро японцев. Они были одеты в черное платье и действовали совершенно спокойно. Дали по башке часовому и увели арестантов. Следить за ними Буффаленок не рискнул.
– Правильно сделал, – одобрил надворный советник. – Ребята там со специальной подготовкой, с ними лучше не связываться. А у тебя свое задание. Иди, отдыхай.
Облава дала всего один результат. Крайне неожиданный для Лыкова… Он вновь недооценил дерзость и решительность «иванов». После обыска Юрдовки сыщик отпустил солдат и возвращался задами в полицейское управление. Дошел уже до барака вольной тюрьмы, когда из-за палей вывалился Глазенап. Огромный детина зловеще склабился.
– Здорово, зухер! [78]Вот и свиделись… напоследок.
К удивлению уголовного, Лыков ему очень обрадовался.
– Да тебя же мне Бог послал! Вот спасибо Ему…
Однако каково! Весь Корсаковск на ушах стоит, солдаты рыщут, а тут, средь бела дня, у тюрьмы, где полно охраны… Кто-то из конвоя явно помогал эсаулу.
– Чё, страшно стало? – по-своему оценил веселость сыщика Глазенап. – Не дрейфь! Я тебя мучить не стану. Придушу, и всех делов. Как дружка твоего, Голунова.
И попер на начальника округа. Зря он вспомнил Калину Аггеевича… Лыков, собиравшийся до этого захватить его живьем, тут же передумал. Но Глазенап этого не знал. Он вытянул вперед огромные ручищи, пытаясь взять противника за горло. Алексей поймал их у самой шеи. Кулаки у «ивана» были чуть не с голову сыщика. Тогда он вцепился в пальцы – те едва убирались в его пяди. Пальцы сразу удобно легли в захват. С таким противником, как Мурзин, рассупониваться было некогда. И Лыков приналег изо всех сил.
Секунда – и пальцы гиганта словно угодили под паровой пресс. Он не успел ничего понять, как уже не мог сопротивляться. Фаланги хрустели и, казалось, крошились в труху… От страшной боли Глазенап закричал и попытался вырваться. Куда там! «Иван» упал на колени, крик перешел в собачий вой, а Лыков все давил… Уголовный сжался, уменьшился в размерах, словно проколотый шарик.
– Так это ты убил Калину Аггеевича? – между делом поинтересовался сыщик. Будто точил карандаш, а не боролся с богатырем. – Тогда терпи. Это только начало…
Левой рукой Алексей оторвал Глазенапа от земли, осмотрелся вокруг. Подошел к частоколу, прислонил к нему жертву и примерился. Тот захрипел, попробовал вырваться. Но, хотя был вдвое больше сыщика, это ему не удалось. А Лыков ударил «ивана» прямо в грудь.
– Ты так бил Голунова? Так, я знаю… На-ка тебе гостинца!
Хрясь! На этот раз кулак влетел убийце прямо в солнечное сплетение. Тот ойкнул и стал валиться набок. Его поймали и снова приставили к ограде. Хрясь! Теперь удар пришелся в сердце.
Из-за палей на крики прибежали караульные, но не посмели вмешаться. Начальник округа методично, без видимых эмоций, избивал каторжника. Тот получал тычка, валился, но тут же прилетал следующий удар и не давал ему упасть. Если Лыков бил правой, то придерживал жертву левой рукой. А через секунду поступал наоборот. Огромная туша моталась вдоль частокола. Толстые бревна дрожали, словно бумажные. Глазенап уже не кричал, а только охал. А сыщик все молотил и молотил… Он совсем озверел. Понимал, что надо остановиться, и не мог…
Наконец Лыков устал и отпустил гайменника. Тот сразу же сполз на землю. Он был без сознания, из носа и ушей текла кровь.
– Караул!
– Здесь, ваше высокоблагородие! – подскочил разводящий.
– Охранять!
Разводящий попытался что-то сказать, но Лыков оборвал его:
– Я сказал: охранять! Здесь. Помощи не оказывать. Пусть подыхает, сволочь…
– Есть!
Расталкивая солдат, подбежал доктор Пагануцци и склонился над телом.
– Что вы с ним сделали! Немедленно ко мне в лазарет!
– Что? – свистящим шепотом уточнил начальник округа. – Оспаривать приказ? Мой приказ?
Караульные зажмурились – на Лыкова страшно было смотреть.
– Молчать!!! – заорал он диким голосом. – Не сметь перечить! В порошок сотру! Пагануцци, пошел вон отсюда, пока я тебя не убил!
Доктор вскочил, подобрал полы шинели и припустил что было мочи. А с Лыковым уже началась истерика. Титаническим усилием воли он заставил себя не орать, просто стоял и тупо смотрел в тюремный забор. Солдаты боком-боком начали пятиться назад. Возле Глазенапа остался только часовой. Почти спокойным голосом надворный советник приказал ему:
– Никого не подпускать! В случае неповиновения – стрелять!
Появились какие-то люди. Они вслушивались в стоны «ивана», шушукались и расходились. Лыков стоял поблизости, потихоньку возвращаясь в разум. Вдруг откуда-то выскочила акушерка Инцова и упала на колени перед умирающим.
– Сейчас, миленький, сейчас! Я тебе помогу!
– Не велено… – робко возразил солдат и оглянулся на сыщика: что делать-то?
А того словно муха укусила. Он снова заорал диким голосом:
– Это кто тут миленький?! Он? Этот упырь? Встать и отойти! Я сказал: встать и отойти!
Клавдия Провна, не обращая на это никакого внимания, тряпицей обтирала с лица Глазенапа кровь.
– Дура!!! – рявкнул Лыков. – Это же он Калине ребра в сердце вколотил! Отойди от него!
Инцова только сейчас обернулась на начальника округа. Бросила укоризненный взгляд, ничего не ответила и опять занялась оказанием помощи.
– Тьфу!
Лыков отошел и стал трясущимися рукам застегивать шинель. Ему было стыдно перед солдатами.
– Все равно сдохнет, зря стараешься!
Когда через десять минут он вошел в полицейское управление, к нему кинулся Таубе:
– Где ты застрял? Ехать пора!
Но, увидев лицо друга, осекся и спросил вполголоса:
Когда через десять минут он вошел в полицейское управление, к нему кинулся Таубе:
– Где ты застрял? Ехать пора!
Но, увидев лицо друга, осекся и спросил вполголоса:
– Что случилось?
– Фридрих, – обратился сыщик к камердинеру, – принеси водки. Много водки.
Они выехали на восток в первом часу пополудни. Впереди – мрачный и немного хмельной Лыков с подполковником Таубе. Следом – четыре телеги с «меделянами». Лыков рассказывал другу все перипетии своего расследования. Отряд торопился, но меры предосторожности замедляли его ход. Так, гору Юноны миновали перекатами: половина едет, половина держит местность на прицеле. Но «садовники», видно, тоже спешили – уплыть. Во всяком случае, до Чибисанских озер русские не встретили ни поста, ни засады.
Отряд как шел вдоль берега моря, так и продолжил путь. Проехав Чибисаны, увидели озеро Вайвайто. Оно поражало размерами: десять верст в длину и четыре в ширину. В Вайвайто впадает девять окрестных рек, а вытекает одна – Аракуль. Она течет параллельно морскому берегу с запада на восток до самой бухты Буссе. Между рекой и морем – узкая полоска суши. Поставить тут несколько стрелков, и они остановят любую экспедицию. На песке ни камня, ни деревца, укрыться негде. Но скакать по бездорожью в обход времени уже не оставалось.
Осторожный Таубе остановил колонну на расстоянии прицельного выстрела от устья Аракуля. Уже открылись бухта со шхуной. На ней торопливо выбирали якорь. Лыков хотел дать шенкелей, но барон не пустил его. Он долго рассматривал в бинокль песчаную дорогу и недовольно кривился.
– Уйдут же! – нервничал надворный советник. – Чего стоим?
Но подполковник вместо ответа встал в седле по-казачьи в полный рост и продолжил наблюдать.
– Ага!
Таубе опять сел, вытянул из-за спины винчестер, прицелился и выстрелил. Оглушенная лошадь сделала кульбит, но тут же замерла, удержанная твердой рукой.
– А вот теперь вперед!
Странная колонна – два всадника и четыре телеги – помчалась к бухте. Возле устья реки Лыков увидел японца с винтовкой, наполовину закопавшегося в песок. Пуля барона вошла ему в нижнюю челюсть, а вышла из спины…
От берега лагуны отчалили две шлюпки с айнами – указывать створ. Но далеко уплыть они не успели: Лыков первым же выстрелом перебил весло.
– А ну назад, сукины дети!
Перепуганные инородцы сразу вернулись и разбежались кто куда.
Шхуна с белой полосой по борту подошла к отмели и остановилась в нерешительности. Фарватер показывать было некому. Если ошибешься – сядешь на мель, и тогда от русских уже не уйти. И «Окаги-мару» стала смещаться к дальнему берегу бухты.
– Они решили дождаться темноты! – сообразил надворный советник.
– Верно, – согласился с ним Таубе. – Ночью айны опять выйдут на место и внезапно обозначат створ огнями. И шхуна выскочит в море.
– Эх! Где же «Крейсерок»? Неужели опоздает?
Чем больше темнело, тем хуже делалась ситуация. «Окаги-мару» стояла наготове под парами. Айны на дальнем берегу уже стали рассаживаться в лодки. Лыков скрипел зубами, но сделать ничего не мог. Начинался прилив. Еще полчаса, и японцы с беглыми уйдут. Можно лишь накрыть их несколькими залпами. Кого-то уложишь, но остальные вырвутся…
Вдруг на востоке показался парус. Кто это? Японцы выслали своим в подкрепление другой корабль? Или это подоспел «Крейсерок»? Лыков припал к биноклю. Через несколько минут напряженного ожидания он радостно сообщил подполковнику:
– Это Налимов! Вот молодец!
На «Окаги-мару» тоже заметили противника и стали заворачивать обратно.
– Хотят высадить людей на берег, чтобы те ушли горами! – вновь догадался сыщик.
Действительно, за хребтом находились японские фактории. Пассажиры шхуны, сойдя на сушу, растворятся в темноте. Ищи их…
– Ребята, рассыпься по берегу! – скомандовал Таубе и первый поскакал в обход бухты.
«Меделяны» с Коврайским сели в телеги и устремились за ним. Они бы не успели, но в это время «Крейсерок» на ветре подлетел к горловине бухты. Увидев удирающую от него шхуну, Налимов сразу скомандовал:
– Носовое! Ниже ватерлинии – залп!
Затараторила пятистволка Гочкиса, и в воде под бортом японца поднялись фонтаны брызг.
– Косотонов, растак тебя через брамсель! Выше подыми!
«Окаги-мару» поднажала, но не успела. Бах-бах-бах-бах-бах! Вторая очередь легла ей точно в корму. Что-то затрещало, что-то загорелось. Шхуна стала быстро заваливаться назад. Экипаж последним усилием сумел дотащить ее до берега и выбросил на отмель. Пятнадцать русских были уже здесь. Они встали полукругом, нацелив ружья. Положение противника сделалось безвыходным.
– Такигава! – крикнул Лыков. – Вели своим сдаться! Иначе всем кирдык! Ты знаешь, что такое кирдык?
– Догадываюсь, – ответил с борта капитан. Он стоял на носу с саблей в руке, невозмутимый и даже веселый. Рядом плечо к плечу выстроился десяток японцев в черном платье.
Тут с борта начали сигать люди с криками:
– Не стреляйте, мы сдаемся!
Это были «иваны». Японцы позволили им беспрепятственно выбраться на берег. А потом спрыгнули сами и, по колено в воде, выстроились в боевой порядок. Он оказался необычным: «садовники» встали в затылок друг другу, а капитан замыкал колонну. В правой руке каждый держал метательную звезду, а в левой, обратным хватом, меч. По команде Такигавы бойцы быстро двинулись в атаку.
Лыков замер, пораженный. «Садовники» шли на верную смерть…
– Эй, Такигава! – попробовал он что-то сделать. – Пожалей людей! Мы же вас перебьем, как куропаток!
Но японцы молча сближались, и пришлось открыть по ним огонь. Боевой порядок, видимо, был вынужденным. Онива-бан надеялись, что идущие первыми примут все пули на себя. Это позволит остальным добраться до противника и вступить с ним в рукопашную. Но замысел не удался. Русские стояли полукругом, охватывая японцев с трех сторон. Вся глубина колонны простреливалась, и «садовники» начали валиться один за другим. Через несколько секунд они рассыпались в цепь, кувырком стараясь уклониться от свинца. Двое или трое успели замахнуться своими звездами, но бросить им не позволили… «Меделяны» били без промаха.
Капитан остался в окружении немногих помощников. Он встретился взглядом с Лыковым, поднял над головой клинок и бросился на сыщика. Алексей замешкался. Ему не хотелось убивать храброго японца. Тут выстрелил Таубе и ранил офицера в руку. Капитан нагнулся и подобрал выпавший меч левой рукой. Барон немедленно продырявил и ее… Разведчик что-то скомандовал ближайшему «садовнику». Тот, не раздумывая ни секунды, одним ударом снес начальнику голову. Такигава, как сноп, повалился в воду.
Вскоре все японцы были перебиты. Ни один не добежал до берега. И ни один не сдался. Раненые добивали друг друга. Последний чиркнул себя по горлу, уже теряя сознание. Бой закончился. Одиннадцать мертвых тел лежали у берега.
Потрясенный Лыков какое-то время не мог взять себя в руки. Затем собрался и приказал связать пленных «иванов». И тут выяснилось, что Царя среди них нет! Сыщик опознал Садрутдинова и Ваську Карыма; других он по приметам не помнил. Алексей полез на шхуну и обыскал ее до последней доски. «Меделяны» обшарили весь берег. Пусто! Козначеева нигде не было.
Примечания
67 Массер – массажист.
68 Миномуси-но дзю.
69 Сутэ-камари.
70 Тай-дзю.
71 Ёмогами-но дзюцу.
72 Дакэнтай-дзюцу.
73 Какурэмино-но дзюцу.
74 Мэйдо-но дзюцу.
75 Хорек – сосланный в каторгу священник (жарг.).
76 Это была Чибисанка.
77 Аманат – заложник на Кавказе.
78 Зухер – сыщик (жарг.).
79 См. книгу «Дело Варнавинского маньяка».
