Дверь он открыл своим ключом — тихо, на выдохе, как будто квартира могла услышать. Прислушался. Тишина. Галочкины туфли не стояли у порога. Её сумка — большая, кожаная, которую она называла «рабочей лошадью», — не висела на крючке в прихожей.
Никита Сергеевич выдохнул по-настоящему, уже без притворства, и опустил плечи.
Прошёл в комнату, не снимая ботинок — Галочка это ненавидела, но Галочки не было дома, — и рухнул на диван. Диван был мягкий, домашний, пах её духами и ещё чем-то — то ли пирогами, то ли стиральным порошком, то ли просто прожитыми годами. Никита Сергеевич закрыл глаза.
Три часа у Лены. Три часа, которые нужно было куда-то деть в голове — переложить, упаковать, чтобы не торчало. У Лены пахло иначе: сигаретами и апельсиновым освежителем, который она включала в ванной. И смеялась она иначе — громче, будто разрешала себе. Галочка смеялась тихо, в ладошку.
Он не думал об этом сравнении. Не хотел.
Лежал, смотрел в потолок. Потолок был с пятном в углу — разошёлся шов, он собирался заделать ещё в прошлом октябре. Или в позапрошлом. Галочка напоминала — сначала вслух, потом перестала. Просто перестала, и всё. Не обиделась, не устроила сцену. Просто в какой-то момент перестала напоминать — как будто вычеркнула пункт из списка, который вела только для себя.
Он тогда подумал: хорошо, не напоминает. Теперь смотрел на пятно и думал о другом.
Через десять минут он всё-таки встал — не потому что хотел, а потому что желудок напомнил о себе. На часах было половина седьмого. У Лены он не ел, только пил кофе, чёрный, без сахара, из маленькой белой чашки с отколотым краем.
— Надо тебе нормальную посуду купить, — сказал он тогда.
Лена пожала плечом:
— Зачем? Я и из этой нормально пью.
Она вообще не придавала значения таким вещам — сколотый край, пятно на скатерти, перегоревшая лампочка в туалете, которую не меняла месяца три. Говорила: «Я не замечаю». Может, правда не замечала. Или замечала, но ей было незачем.
Никита Сергеевич пошёл на кухню.
Холодильник стоял как всегда — белый, немного гудящий, с наклейкой от магазина на боку, которую он никак не мог отодрать до конца. На дверце, под магнитом с видом Праги — они ездили туда на десятилетие свадьбы, — висела записка.
Он взял её не сразу. Сначала открыл холодильник, достал начатую бутылку воды, отпил прямо из горлышка. Поставил. Снова посмотрел.
Почерк был галочкин — мелкий, с наклоном влево, буква «д» с хвостиком вниз.
«Никита. Суп на плите, второй конфорке. Я у мамы, буду поздно. Котлеты в контейнере, синем. Не забудь покормить кота».
И всё.
Никита Сергеевич перечитал. Поставил бутылку. Перечитал ещё раз.
Никакого подвоха. Никакого второго дна. Просто суп. Котлеты. Мама. Кот.
Он сел на табуретку — ту самую, с подклеенной ножкой — и подержал листок в руках. Бумага была из блокнота, который лежал у телефона, — Галочка всегда держала там блокнот и ручку, «на всякий случай». Он никогда ими не пользовался. Она писала туда телефоны, которые диктовали по телефону, адреса, напоминалки.
Записки тоже писала туда.
Васька появился из-за угла — рыжий, неспешный, с видом существа, у которого всё под контролем. Потёрся об ногу, посмотрел снизу вверх и сказал «мрр» — негромко, по-деловому.
— Да, сейчас, — сказал Никита Сергеевич.
Встал, открыл шкаф с кошачьей едой — Галочка держала её на нижней полке, слева, отдельно от всего остального, и даже наклеила маленький листочек «Васькино», хотя других претендентов в доме не было. Достал пакетик. Васька уже сидел у миски с таким видом, будто это он организовал весь этот ужин и просто делает одолжение, присутствуя.
Никита Сергеевич выложил еду, поставил миску, включил конфорку под кастрюлей.
Суп был борщ. Он понял по цвету, по запаху — свёкла, капуста, лавровый лист. Галочка варила борщ каждые две недели, в четверг или пятницу, чтобы к выходным настоялся. Он всегда говорил, что на второй день вкуснее. Она всегда отвечала: «Ну вот видишь». Как будто это была её маленькая победа — что он признаёт.
Он помешал ложкой. Посмотрел на записку, которую так и держал в руке.
Буква «д» с хвостиком.
Галочка писала так с первого класса. Он знал это, потому что видел её школьные тетради — однажды, давно, они разбирали антресоли и нашли целую стопку. Она смеялась, показывала ему двойки по чистописанию. «Видишь, какой хвостик? Учительница снижала». Смеялась тихо, в ладошку.
Никита Сергеевич сложил записку и положил её на стол.
Котлеты в синем контейнере оказались с луком и укропом — он нашёл их с первой попытки, потому что синий контейнер был один, и Галочка не зря уточнила цвет: она всегда уточняла, потому что знала — без подсказки он откроет все три по очереди, не угадает и съест что-нибудь лишнее. Разогрел. Нашёл хлеб, нашёл сметану к борщу — в холодильнике, на второй полке, там, где всегда. Поставил всё на стол.
Ел молча. Васька устроился на подоконнике и наблюдал за улицей с тем же деловым видом.
Борщ был хорошим. Котлеты тоже.
Лена не умела готовить — не то что плохо умела, а просто не умела, без оговорок. Однажды она сделала яичницу, и та получилась резиновой, с коричневыми краями. Лена смеялась над собой громко, запрокидывая голову.
— Я вообще не понимаю, как люди это делают. Это же просто яйца.
Они заказали пиццу.
Никита Сергеевич доел, вымыл тарелку — Галочка не любила, когда оставляли в раковине, — и поставил сушиться. Вернулся в комнату. Сел на диван. Взял пульт, но телевизор не включил.
Три часа у Лены.
Он подумал об этом — спокойно, почти отстранённо, как думают о чём-то, что уже решено и не требует обсуждения. Лена была весёлая. Лена была незамужняя. Лена говорила, что не ждёт ничего серьёзного, и он ей верил, потому что было удобно верить. Может, она и правда не ждала. Может, ждала, но молчала — из той же логики, что и он.
А Галочка варила борщ. Писала записки с хвостиком у буквы «д». Помнила про кота.
Он не знал, умеет ли вообще думать об этом честно, или только так — по касательной, не глядя прямо.
Телефон лежал рядом. Галочкиных сообщений не было — она не писала, когда была у мамы.
Поставил пульт. Встал, прошёл на кухню, поставил чайник.
Записка всё так же лежала на столе. Он взял её, посмотрел ещё раз — «не забудь покормить кота» — и прикрепил обратно под магнит с Прагой.
Прага.
Они поехали туда на десятилетие свадьбы — в ноябре, потому что билеты были дешевле. Галочка нашла маленькую гостиницу в старом городе, с деревянными потолками и окном на черепичные крыши. Она радовалась этому окну больше, чем всему остальному.
— Смотри, смотри, какие крыши, — говорила она, встав коленями на кровать и держась за подоконник. — Никит, ну смотри же.
Он смотрел и кивал.
Они пили глинтвейн на Карловом мосту, и Галочка сказала, что это лучшее место на земле. Он согласился, хотя немного мёрз и думал про ноги в промокших ботинках. Потом они нашли маленький ресторан, заказали утку, и она была такая счастливая — просто так, без повода, оттого что утка была вкусная и за окном шёл снег. Настоящий, пражский, крупными хлопьями.
Он её тогда сфотографировал. Она не знала — смотрела в окно на снег, подперев щёку рукой, и улыбалась немного, едва заметно, не для него, просто так. Получилась хорошая фотография. Он её никогда не удалял.
Чайник закипел.
Никита Сергеевич заварил чай — в кружке, с пакетиком, он так и не научился заваривать по-нормальному, хотя Галочка несколько раз показывала.
— В пакетике другой чай, — говорила она. — Понимаешь? Другой. Не лучше, не хуже, просто другой.
— Я не замечаю разницы.
Она вздыхала без обиды — просто вздыхала, с лёгкой усмешкой, как вздыхают на человека, которого давно приняли таким, какой есть.
Васька перебрался с подоконника на стул и смотрел с выражением лёгкого осуждения.
— Что смотришь? — спросил Никита Сергеевич.
Васька отвернулся.
Кот был галочкин — она его принесла лет шесть назад, в коробке из-под обуви, нашла у подъезда. Пришла домой, поставила коробку на стол, открыла крышку.
— Посмотри, какой.
Никита Сергеевич сказал, что не надо, что возни много, что он вообще не любит кошек. Галочка посмотрела на него спокойно и пошла за кошачьим лотком. Больше они к этому не возвращались.
Сейчас Никита Сергеевич кота любил. Это получилось само собой, незаметно, где-то между первым годом и вторым — однажды он поймал себя на том, что ищет Ваську глазами, войдя домой. Галочке не говорил. Она, кажется, знала.
Никита Сергеевич сел и стал пить чай. За окном темнело — по-осеннему быстро, сразу, будто кто-то выкрутил регулятор. Зажглись фонари во дворе. Соседка с третьего этажа вывела собаку — маленькую, в жёлтом комбинезоне, собака семенила рядом с недовольным видом. Он смотрел на это всё и думал, что Галочка приедет часов в десять. Скажет «не спишь?» и поставит чайник — свой, с травами. Снимет туфли в прихожей. Спросит, нашёл ли котлеты.
Он скажет: нашёл, спасибо, вкусно. Она кивнёт и пойдёт умываться.
И всё будет как обычно.
Никита Сергеевич допил чай, сполоснул кружку. Посмотрел на записку под магнитом. На Прагу, на глинтвейн, которого на фотографии было не видно, но он помнил — горячий, с корицей, в бумажном стакане. Галочка держала стакан двумя руками.
Достал телефон. Нашёл в контактах «Лена» и долго смотрел на экран.
Он убрал телефон в карман, не написав ничего.
Встал, прошёл в комнату, сел на диван. Пятно на потолке никуда не делось. Он посмотрел на него — спокойно, почти внимательно, как смотрят на вещь, которую давно пора разглядеть.
В позапрошлом году он купил шпаклёвку. Она стояла в инструментном ящике в прихожей — он сам видел её на прошлой неделе, когда искал отвёртку. Белая банка с синей крышкой. Срок годности, наверное, ещё не вышел.
Никита Сергеевич посидел ещё немного.
Потом встал и пошёл в прихожую за инструментами.
Ящик стоял в углу, за зимними ботинками. Он присел, открыл — внутри было всё то же самое, что всегда: отвёртки, рулетка, какие-то дюбели в пакетике, плоскогубцы с обмотанной изолентой ручкой. И банка шпаклёвки — белая, с синей крышкой, немного запылившаяся. Он взял её, потряс. Не засохла.
Нашёл шпатель — за рулеткой, плоский, с деревянной ручкой. Взял стремянку из кладовки.
Поставил стремянку в комнате, под пятном.
Залез. Посмотрел вблизи — шов разошёлся сантиметра на три, штукатурка чуть крошилась по краям. Ничего страшного. Рабочее.
Открыл банку. Набрал шпатель.
Работал молча, аккуратно — Галочка однажды показывала, как надо. Они тогда делали ремонт в коридоре, лет восемь назад, сами, чтобы сэкономить. Она стояла рядом и объясняла:
— Тонким слоем. Не горкой. Ты не пирог мажешь.
— Так?
— Почти. Вот так. Видишь разницу?
— Вижу.
Он тогда не очень видел, но потом научился. Руки запомнили.
Потолок поддавался. Через двадцать минут пятно исчезло под ровным белым слоем.
Никита Сергеевич слез со стремянки, отнёс её обратно в кладовку. Вымыл шпатель под краном. Закрыл банку.
Посмотрел на потолок снизу. Завтра высохнет — придётся зашкурить чуть-чуть и покрасить. Белая краска, кажется, ещё была в кладовке. Или не была. Можно купить.
В прихожей щёлкнул замок.
— Не спишь? — сказал Галочкин голос.
— Не сплю, — ответил он.
Она вошла в комнату — в пальто, с сумкой на локте, щёки чуть красные с улицы. Остановилась. Подняла голову.
Посмотрела на потолок.
Посмотрела на него — со шпателем в руке, со шпаклёвкой на манжете рубашки.
Он не знал, что у него на лице. Что-то, наверное. Или ничего — он не умел читать себя со стороны.
Галочка помолчала.
— Котлеты нашёл? — спросила наконец.
— Нашёл, — сказал он. — Спасибо. Вкусно.
Она кивнула. Сняла пальто, повесила на крючок — туда, где всегда. Прошла мимо него в сторону ванной.
В дверях остановилась, не поворачиваясь.
— Завтра покрасишь? — спросила она. — Белая краска в кладовке, на нижней полке.
— Да, — сказал он.
— Хорошо.
Она ушла в ванную. Зашумела вода.
Никита Сергеевич посмотрел на потолок ещё раз.
Шпаклёвка легла ровно. Завтра высохнет.
Он вышел на кухню, поставил чайник — она всегда пила чай, когда возвращалась от мамы. Достал её кружку — белую, с надписью «Хорошего утра», которую ему подарили коллеги на день рождения, а он отдал Галочке, потому что она понравилась ей больше. Взял пакетик с травами — из той жестяной коробки с крышкой, что стояла у окна. Галочка покупала эти травы где-то на рынке, у какой-то бабушки, и говорила, что в магазинных не тот запах. Он не спорил.
Заварил.
Васька пришёл на кухню, потёрся об его ногу и пошёл к своей миске — просто так, без цели.
Никита Сергеевич поставил кружку на стол. Посмотрел на записку под магнитом с Прагой.
Из ванной доносился шум воды.
Он убрал инструменты, сполоснул руки, вытер о полотенце. Сел на табуретку — ту же, с подклеенной ножкой.
За окном совсем стемнело. Фонари светили ровно. Соседкина собака в жёлтом комбинезоне уже ушла домой.
Из ванной доносился шум воды.
Он убрал инструменты, сполоснул руки, вытер о полотенце. Сел на табуретку — ту же, с подклеенной ножкой.
Поставил кружку с травяным чаем на стол — для неё. Она всегда пила чай, когда возвращалась от мамы.
За окном совсем стемнело. Фонари светили ровно.
Никита Сергеевич смотрел на записку под магнитом с Прагой и ждал.