История эта, словно старый, потертый на сгибах солдатский треугольник, лежит у меня в памяти уже добрых три десятка лет. Даже более того — она обрела тяжесть и фактуру, свойственную лишь вещам, которые пережили своё время. Я сейчас человек уже пожилой, седина пробилась сквозь виски, как морозные узора на стекле казармы, но стоит мне закрыть глаза, как я снова чувствую тот самый, ни с чем не сравнимый запах. Запах казармы. Смесь сапожного крема, кислой капусты, строевой пыли и чего-то еще, неуловимого, что можно назвать запахом самой юности, отделенной от дома колючей проволокой периметра.
Служба тогда была не чета нынешней. Три года. Тысяча девяносто пять дней, каждый из которых тянулся бесконечно, словно резина на старых кальсонах. И пусть сейчас говорят про год, про контракты — для нас это было время, измеряемое вечностью. И, конечно, мир тогда был другим. Громоздким, аналоговым, несовершенным. Никаких вам шариковых ручек, разбрызгивающих густую пасту, никаких гелевых стержней, скользящих по бумаге как конькобежец по льду. Были они — авторучки. Название это всегда вызывало у меня легкую усмешку, оттенок иронии, понятной лишь посвященному. Что в них было автоматического? Загадка века. Видимо, лишь то, что ими не нужно было макать в чернильницу-непроливайку с зазубренными краями, как это делали наши отцы и деды. Но за эту видимость автоматизма мы платили страшную цену.
Заправка авторучки была настоящим магическим ритуалом, требующим ловкости рук и спокойствия духа. Приходилось иметь при себе флакон. Анилиновые чернила. Они были повсюду. Синие, фиолетовые, ядовито-зеленые и, конечно, красные — цвет гнева старшин и пометок в нарядах. Флаканы стояли в каждом солдатском присутственном месте, в каждой тумбочке, образуя пестрые ряды стеклянной гвардии. Чернила пачкали всё: подушечки пальцев, карманы гимнастерок, даже лицо после сна, если ты, не дай бог, прикоснулся к щеке испачканной рукой. Отстирать их было невозможно. Они въедались в кожу, становясь частью тебя. Мы все ходили с пальцами, испещренными синими и фиолетовыми разводами, словно татуировками касты писарей.
Но, несмотря на эту бытовую неурядицу, служба в нашей части шла своим чередом. И чертовски спокойным чередом, надо сказать. Это сейчас о дедовщине снимают фильмы и пишут книги, а тогда... Тогда всё зависело от одного человека. От командира части. От «полкана». Это был закон, данность, аксиома. Если командир части был мужик нормальный, строгий, но справедливый, держащий личный состав в ежовых рукавицах, но не издевающийся ради забавы — никакой дедовщины не было. Дисциплина была, жесткая, железная, но не беспредел. Если же наверху сидел раздолбай, трус или садист — тогда ручки, деваться было некуда, казарма превращалась в тюремный барак с внутренними понятиями. Нам повезло. Наш полкан был из породы тех старых служак, что смотрят в душу, а не в устав. Поэтому разговоры про «дедов», про издевательства, про ночную «прописку» в нашей части были просто неслыханны. Хотя, справедливости ради, стоило выйти за КПП, пройти пару километров до соседней части, где дислоцировалась пехота, и воздух сразу менялся. Там эта самая дедовщина висела в атмосфере, густая и осязаемая, как пар над переполненным нужником. Там боялись. У нас — уважали.
Мы жили дружно. Более того, наш взвод связи считался элитой. Не по чину, а по сути. Случилось так, что подбор личного состава оказался на редкость удачным. У нас были руки. Золотые, талантливые руки, растущие не из известного места, а из плеч. Когда ты каждый день возишься с аппаратурой, паяльниками, когда нужно починить связь в поле или наладить коммутатор, мозг перестраивается. Мы чинили всё. Приёмники, которые в то время были дефицитом и гордостью. Редкие тогда ещё телевизоры, с их мерцающими экранами и бесконечными лампами. Фотоаппараты, часы, даже стиральные машины в солдатском быту. Это давало нам особый статус. Мы были нужны. И не только командованию.
Взводная касса — это отдельная песня. Благодаря нашим ремонтным талантам, деньги у нас всегда водились. Кто-то приносил из дома, кто-то зарабатывал, починив старшине мопед или начальнику склада телевизор. Деньги уходили на «общак»: на чей-то день рождения, когда можно было договориться с поваром и получить нормальный торт вместо резиновой шарлотки, на праздники, на мелкие радости, скрашивающие серые будни.
Вот и на третьем году моей службы, когда мы уже считали дни до дембеля, когда каждый из нас ощущал себя старожилом,几乎 хозяином этой казармы, мы дружно решили отметить Пасху. Дата выпала на середину весны, когда грязь на плацу уже начала подсыхать, а солнце грело по-настоящему. Договорились заранее. Скинулись, послали «гонца» в ближайший поселок. Тот вернулся с сумкой, от которой пахло свежей выпечкой и чем-то покрепче. Пасхи, крашеные яйца — настоящие, куриные, а не эти резиновые консервы из столовой. Ну и, конечно, кое-что из «жидкой валюты». Посиделки вышли теплыми. Время текло лениво, разговоры шли о доме, о планах на гражданку, о девчонках, которых кто-то уже забыл, а кто-то еще надеялся встретить. Постепенно усталость и хмель брали своё. Народ начал укладываться спать. Казарма погружалась в сонный шум, храп, бормотание спросонок.
Мы с товарищем, моим неразлучным другом Серёгой, сидели на своих табуретках у тумбочки дневального. Спать не хотелось. То ли водки нам досталось чуть больше, чем остальным, и пьяная бодрость била ключом, то ли просто настроение было такое — озорное, дурацкое, свойственное людям, которые знают, что их завтрашний день будет таким же, как вчерашний, и хотят украсть у этой рутины хоть каплю безумия. Мы смотрели на спящий взвод. Серёга крутил в руках флакон с фиолетовыми чернилами. Свет тусклой лампочки ночного дежурства отражался в стекле.
— Смотри, — шептал Серёга, его глаза блестели хмельным блеском, — Пасха же. Праздник. А у нас что? Скукотища. Все спят.
— Ну и пусть спят, — ответил я, чувствуя, как во мне просыпается не меньше озорства. — Дело хозяйское.
— Яйца красить надо, — выдохнул он вдруг, словно открыв великую истину. — На Пасху яйца красят. Это традиция.
Я сначала не понял. Потом перевел взгляд на спящих товарищей. Тишина казармы, тяжелое дыхание уставших людей. И тут меня осенило. Уж не знаю, то ли чернила действовали на мозг, то ли армейская скука — лучший изобретатель приключений, но идея показалась нам гениальной. Единственно верной в тот момент.
— Красить, значит? — переспросил я, и губы сами собой расплылись в улыбке. — Есть proposition, как говорил наш замполит. Слушай план...
Процедура оказалась до смешного простой и до ужаса кощунственной, но в тот момент нам было всё равно. Мы решили: раз уж праздник, то он должен быть у всех. И раз уж красим яйца, то делать это надо там, где эти яйца растут. Спящего клиента мы выбирали тщательно. Это должен был быть человек крепкий, сонный и, главное, не склонный к пробуждению от легкого шума. Мы действовали как хирурги в операционной. Тихо, подкравшись к койке, мы аккуратно, с ловкостью фокусников, спускали с бедного солдата кальсоны или трусы. А потом... Потом в ход шел флакон.
Это была муза в чистом виде. Художественное вдохновение. Мы не просто плескали. Мы старались. У кого-то получался ровный фиолетовый круг, у кого-то — хаотичные синие разводы, напоминающие авангардную живопись. Зеленый цвет шел тем, кто храпел громче всех. Красный — самым уважаемым. Мы хихикали, зажимая рты ладонями, боясь разбудить казарму раньше времени. Это был наш маленький, черный, чернильный заговор против однообразия. Мы прошли вдоль всего взвода, оставляя после себя яркие, хоть и неестественные, следы праздника. Работа была завершена около двух часов ночи. Мы с Серёгой, довольные как слоны, забрались под свои одеяла, планируя, как завтра утром разыграют сцену удивления. Но главная шутка была впереди.
Следующий день был субботой. А суббота, как назло, была у нас банным днем. Это сейчас я понимаю, что само Провидение или чей-то злой рок расставили всё именно так. Банный день в армии — это ритуал. Это не просто помыться. Это событие. Смена белья, свалка в предбаннике, пар, веники, обсуждение новостей. Наша очередь в баню была на шестнадцать часов. День прошел на удивление спокойно. Никто не смотрел себе под штаны. Никто не чесался и не жаловался на пятна. Видимо, сказывался вчерашний алкоголь, а может, просто никто не ожидал подвоха в таком интимном месте. Мы с Серегой и сами как-то подзабыли о нашей ночной выходке, погрузившись в рутину: чистка картошки, занятия по связи, кросс вокруг казармы. Чернила высохли, впитались, стали частью кожи.
К шестнадцати часам взвод построился. Мы шли к бане строем, напевая что-то бравое. Баня стояла на отшибе, деревянная, старая, с прогнившими полками и вечным паром. Предбанник встретил нас густым запахом хозяйственного мыла и мокрых веников. Началась обычная суматоха. Лязг защелок ремней, шуршание сукна, грохот сапог. Солдаты раздевались, бросая форму на скамьи, оборачиваясь в простыни или бегом кидались к душу.
Командир взвода, лейтенант — молодой, но серьезный парень, зашел в предбанник одним из последних. Он любил баню, любил пар, и в этот раз был особенно доволен, так как пятница выдалась тяжелой. Мы с Серегой стояли у своих шкафчиков, уже наполовину раздетыми, лениво переговариваясь, когда всё и началось.
В предбанник вошел первый «пострадавший». Это был рядовой Кузьмин, здоровяк с рыжими усами. Он уже разделся догола, собираясь пройти в моечное отделение. И тут кто-то присвистнул.
— Ты чего, мужик, с задницей? — раздался чей-то голос. — Или это мода такая новая?
Кузьмин недоуменно обернулся, пытаясь посмотреть себе за спину. Но уже заходили другие. Скидывали штаны. И тут стало ясно — это эпидемия. Это был взрыв цвета. Десятки мужских задниц, раскрашенные во все цвета радуги, мелькали перед глазами. Синие, фиолетовые, зеленые пятна, разводы, полосы. Это выглядело сюрреалистично, страшно и невероятно смешно. Казарма давно не видела такого карнавала.
Мы с Серегой переглянулись. Мурашки побежали по спине. Мы стояли в трусах, еще не сняв их до конца. И тут до нас дошло. Мы не покрасили самих себя.
Мы забыли. В запале ночной вакханалии мы не сочли нужным нанести удар по своим тылам. А значит, мы — единственные чистые. Мы — единственные, кто стоит особняком в этом море чернильного безумия. Мы — виновники.
В этот момент в предбанник вошел комвзвода. Он был уже без формы, в одних трусах, с веником под мышкой, предвкушая жаркий пар. Он шел к двери в парилку, напевая себе под нос мотивчик. Но путь его преградил Кузьмин, который в растерянности вертелся перед зеркалом, пытаясь разглядеть результат ночной атаки. Лейтенант остановился. Он медленно поднял взгляд. Сначала он увидел Кузьмина. Его глаза округлились. Потом он посмотрел на остальных. Картинка была фантасмагорическая: пол казармы стояло голыми, и каждый второй был раскрашен, как палисадник на майские праздники.
— Это что... — начал лейтенант, но голос его дрогнул. — Это что за цирк?
Тишина упала на предбанник. Тяжелая, звенящая тишина. Все замерли. Солдаты стояли с глупыми лицами, некоторые краснели, другие пытались прикрыться руками, но яркие пятна на ягодицах скрыть было невозможно. Лейтенант переводил взгляд с одного на другого. Его лицо начало наливаться кровью. Гнев, удивление, непонимание — всё смешалось в его глазах.
— Кто?! — взревел он вдруг, да так, что с потолка посыпалась побелка. — Кто это сделал?! Вы что, рехнулись?! Вы армия или детский сад?! Это что, пасхальные яйца?! Яйца, мать вашу?!
Он задыхался. Ему, видимо, стало дурно от осознания абсурдности происходящего. Он схватился за сердце, пошатнулся. Кто-то кинулся его поддерживать. Он вцепился в скамью, его ноги подкосились, и он буквально пополз на карачках в сторону выхода из предбанника, бормоча что-то нечленораздельное.
— Вздохнуть... Воздуха... — хрипел он, отползая от этого скопища раскрашенных задниц.
И тут кто-то в толпе выкрикнул:
— А вон они! Смотри, товарищ лейтенант! Они чистые!
Палец указал на нас. Весь предбанник, как по команде, развернулся. Десятки глаз уставились на наши с Серегой скромные, невыкрашенные фигуры. В предбаннике повисла секунда абсолютного безмолвия. А потом раздался гул. Это был гул приближающейся бури. Лица сослуживцев менялись. Сначала было удивление, потом понимание, а затем — ярость. Добродушные вчерашние собутыльники превратились в мстителей.
— Беги! — шепнул мне Серега, и в его глазах я увидел настоящий ужас.
Бежать нам пришлось в чем были. В одних трусах, босиком. Мы метнулись к выходу, расталкивая замешкавшихся товарищей. Дверь предбанника хлопнула за нашей спиной. Мы вылетели на улицу. Холодный весенний воздух обжег кожу. Гравий больно впивался в ступни. Мы неслись по дорожке, ведущей к казарме, не оглядываясь. Позади слышался топот, мат и крики:
— Лови их! На шкуру спустим!
— В чернилах выкупаем! Всю жизнь красить будем!
Мы забежали за угол склада, прижались к холодной шершавой стене, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ну и дела... — выдохнул я, вытирая пот со лба. — Лейтенант чуть не помер...
— А нам сейчас может не поздоровиться, — мрачно пошутил Серега.
Вся наша ночь прошла в прятках. Мы сидели в сушилке, забрались на чердак технического блока, прятались за катушками кабеля в парке связи. Мы боялись показаться в казарму, зная, что там нас ждет расправа. Хоть дедовщины у нас и не было, но коллективный гнев обманутых товарищей — это страшная сила. Им предстояло оттирать эту дьявольскую краску спиртом и наждачкой (как мы потом узнали, чернила сошли далеко не сразу).
К утру, когда физическая усталость и холод взяли верх над эмоциями, мы рискнули вернуться. Заняли свои места, стараясь не смотреть друг на друга. Народ уже остыл. Или, может быть, усталость от бани и процедуры оттирания взяла своё. Лейтенант, отлежавшись в санчасти, пришел к завтраку бледный, с красными глазами, но живой. Он молча смотрел на строй, скользя взглядом по лицам солдат. Его губы дергались, словно он сдерживал нервный тик. Но он не стал устраивать разборок. Видимо, понял, что в данной ситуации наказывать кого-то официально — значит признать факт того, что его взвод участвовал в массовом пасхальном безумии, что для его карьеры было бы доказательством полного отсутствия контроля. Он лишь махнул рукой и отвернулся.
Нас даже не побили. После завтрака к нам подошел Кузьмин, тот самый рыжий здоровяк, с ободранными до красноты боками.
— Ну, артисты, — сказал он сипло. — Оттирался полбутылки тройного одеколона. Жжет, зараза.
— Это подарок был, — буркнул Серега, глядя в пол. — К празднику.
— Подарок, значит? — Кузьмин хмыкнул, и вдруг его лицо расплылось в широкой улыбке. — Ладно, живите. Зато лейтенант как sprinter на олимпиаде бежал. Не видел, но представляю.
Мы рассмеялись. Напряжение спало. Жизнь входила в привычное русло. Мы снова садились чистить картошку, драить плащ, пить чай из алюминиевых кружек. Но теперь, проходя мимо рядового состава, я иногда ловил на себе взгляды. В них не было злости, только легкое прищуривание и затаенная улыбка. Мы стали легендой взвода. Теми, кто однажды ночью решил, что армейский зад — это лучший холст для пасхального искусства. И хотя я давно на гражданке, и авторучки эти давно в прошлом, я иногда, на Пасху, смотрю на крашеные яйца в тарелке и невольно вспоминаю тот самый, фиолетовый цвет, запах анилиновых чернил и то, как мы с Серегой бежали босиком по весенней земле, спасая свои шкуры от рукотворного праздника.
