Предыдущая часть:
Михаил мягко, ободряюще улыбнулся, не отрывая взгляда от мокрого асфальта.
— Давай договоримся с тобой прямо сейчас, — сказал он твёрдо. — Ты не бывший архитектор и не бывший главный специалист. Ты — талантливая, сильная женщина, которая не боится никакой работы, лишь бы прокормить своего сына и не чувствовать себя обязанной кому-то. И ты, между прочим, умеешь делать любое, даже самое унылое пространство светлым и уютным, это у тебя в крови. К тому же у тебя есть персональный водитель, по совместительству автомеханик и телохранитель, — он усмехнулся. — Между прочим, очень надёжный.
— А ещё бывший хирург от бога, который теперь возится с карбюратором старой развалины, — с горечью, которую не могла скрыть, добавила Вера.
— Вера, посмотри на меня, — Михаил плавно притормозил у обочины, включил аварийную сигнализацию и повернулся к ней всем телом. Лицо его было серьёзным, сосредоточенным, а взгляд таким тёплым, что у Веры на секунду перехватило дыхание и защемило в груди. — Я потерял место в том змеином гнезде, которое называется престижной клиникой, потому что заведующий отделением, прикрываясь клятвой Гиппократа, заставлял нас выписывать пациентам пустышки вместо нормальных, дорогих лекарств, а разницу клал себе в карман. То, что я вынес тебя из огня, для него стало лишь идеальным, удобным предлогом избавиться от неудобного, слишком честного сотрудника. Так что ты меня не погубила, а наоборот — спасла. И теперь мы продолжаем спасать друг друга каждый день, понемногу. Ну что, готовы к нашему первому совместному заказу? — он улыбнулся, стараясь её приободрить.
— Да, готова, — Вера выдохнула, собираясь с мыслями. — Загородный дом в элитном посёлке, хозяин Виктор Павлович Морозов. В описании заказа он пишет, что предыдущая домработница от него сбежала, потому что он слишком требовательный и невыносимый в общении.
— Ну, если он будет тебе грубить или обижать, я быстренько переквалифицируюсь из водителя в вышибалу, — подмигнул Михаил, снова включая передачу. — Прорвёмся, не в таких передрягах бывали.
Особняк Морозова подавлял своими размерами и серым, мрачным величием. Но внутри, переступив порог, Вера сразу почувствовала, как по спине пробежал неприятный, липкий холодок — дом казался неуютным, заброшенным, нежилым, несмотря на дорогую мебель и антиквариат. Сам хозяин, седовласый, тучный мужчина лет шестидесяти с тяжёлым, колючим взглядом и глубокими морщинами вокруг рта, встретил её в просторном холле, опираясь на резную трость из чёрного дерева. Его цепкий, оценивающий взгляд скользнул по её скромной, неброской одежде, и на лице мелькнуло явное неодобрение.
— Вера, вы какая-то слишком хрупкая и болезненная на вид, как по мне, для генеральной уборки в таком доме, — сухо, без приветствия произнёс он. — Мне тут не нужно пыль размазывать по поверхности и делать вид, что работа кипит. Мне нужна идеальная, стерильная чистота. И чтобы тихо было, как в библиотеке. Я работаю здесь, в своём кабинете, и не терплю шума и посторонних звуков.
— Доброе утро, Виктор Павлович, — Вера выпрямила спину, расправила плечи и спокойно, с достоинством выдержала его тяжёлый взгляд. — Я никогда не размазываю пыль и умею работать абсолютно бесшумно. Можете не беспокоиться.
Первый день превратился в настоящее испытание на прочность, которого Вера никак не ожидала. Она методично, без единой лишней минуты отдыха, отмывала огромные панорамные окна до прозрачного блеска, вычищала ковры ручной работы специальной щёткой, натирала паркет. Ближе к вечеру, когда она протирала антикварные книжные полки в библиотеке, Морозов бесшумно, как привидение, подошёл сзади и замер у неё за спиной.
— Вы держите тряпку так, словно это не ваш рабочий инструмент, а какое-то досадное недоразумение, — сухо, с издёвкой бросил он. — Моя предыдущая домработница, которая, кстати, сбежала от меня, хотя получала приличные деньги, хотя бы не строила из себя оскорблённую аристократку, а просто делала свою работу. И вы смотрите на мои потолочные карнизы так, будто оцениваете лепнину и собираетесь давать мне профессиональную консультацию. Вера, вы всего лишь прислуга, нанятая за деньги. Запомните, наконец, своё место и не смотрите по сторонам с таким видом.
Слова ударили наотмашь, как пощёчина. Ещё недавно она, главный архитектор, сама проектировала подобные роскошные интерьеры для таких же богатых клиентов, и её слово было законом. А теперь она должна молча сносить оскорбления от человека, который считает её пустым местом. Вера лишь стиснула зубы до скрежета, проглотила обиду, напомнив себе, что ей нужны деньги, что у неё нет выбора.
— Я просто стараюсь ничего не повредить и не испортить в вашем доме, — ровным, спокойным тоном ответила женщина, не поднимая на него глаз.
Морозов недовольно хмыкнул и, тяжело шаркая ногами, удалился в свой кабинет, хлопнув дверью.
На следующий день Вера вернулась с новыми силами, чтобы закончить уборку на втором этаже и приготовить хозяину обед. Она надеялась, что Виктор Павлович будет сегодня в лучшем расположении духа, но жестоко ошиблась. Когда Вера подала на стол в столовую запечённую рыбу с овощами, приготовленную по специальному рецепту, Морозов брезгливо отодвинул тарелку тростью, едва не опрокинув её на пол.
— Это что за диетическая размазня, которую вы мне подсунули? — скривился он с отвращением. — Я плачу вам не за то, чтобы вы кормили меня больничным пайком и экономили на продуктах. Я требую нормальную, сытную еду! Хотя чему я, собственно, удивляюсь? Женщина, которая вынуждена мыть чужие унитазы по дешёвому объявлению в интернете, вряд ли имеет хоть какое-то представление о том, как создавать уют и вкусно готовить. Наверное, именно поэтому ваш муж вас и бросил — не выдержал вашей профнепригодности в быту.
Вера замерла, как громом поражённая. Внутри всё сжалось от острой, невыносимой боли, когда она вспомнила, как Роман хладнокровно планировал её убийство и как потом, после развода, оставил нищей, заморозив все счета и отняв всё, что можно было отнять.
— Оставьте мою семью и мою личную жизнь в покое, Виктор Павлович, — тихо, но твёрдо произнесла она, и в её голосе зазвенел металл. — Это не имеет никакого отношения к качеству моей работы.
Морозов усмехнулся, но как-то невесело, скорее по привычке.
— Какая у вас может быть семья, Вера? — продолжал он давить. — Пока вы тут спину гнёте до ночи, моете полы и унитазы, ваш ребёнок, наверное, брошен на произвол судьбы, скитается по улицам и не знает, где его мать. Растёт как сорняк, без присмотра. Типичная картина для матери-неудачницы, которая сначала родила, а потом не знает, куда пристроить своё чадо. Родить — ума хватило, а воспитать и обеспечить — нет.
Слёзы предательски обожгли глаза, и Вера с трудом сдержала их, не желая показывать свою слабость этому жестокому, чёрствому человеку. Она вспомнила, как муж бросил маленького Кольку на пожилую, больную соседку, как сама она выросла в детском доме, не зная материнской ласки. Этот упрёк ударил в самую незащищённую, самую больную точку её души.
— Мой сын — самое дорогое, что у меня есть в этой жизни, — сказала Вера, и голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — И я здесь, мою ваши полы, именно для того, чтобы у него было всё необходимое — еда, одежда, крыша над головой. Но если вам не нравится моя еда или моё лицо, я могу прямо сейчас собраться и уйти. А оскорблять себя и своего ребёнка я не позволю никому, даже такому уважаемому человеку, как вы.
Морозов на секунду опешил от такого неожиданного напора. В его тяжёлом, колючем взгляде мелькнуло нечто похожее на уважение или, по крайней мере, на удивление тем, что эта хрупкая, болезненного вида женщина посмела ему возразить. Но он быстро спрятал это за привычной маской раздражения и брюзжания.
— Идите лучше мойте полы на втором этаже, там грязи накопилось за месяц, — буркнул он, не глядя на неё, и неохотно пододвинул тарелку с рыбой обратно к себе. — И не смейте устраивать мне здесь сцены, я этого не люблю.
На третий день случилось непредвиденное, что перевернуло всё с ног на голову. В школе, где учился Коля, прорвало старые трубы, и занятия экстренно отменили до конца недели. Михаилу срочно предложили случайный, но довольно щедрый заработок — помочь в частной клинике на ночном дежурстве. Вере ничего не оставалось, кроме как взять сына с собой на уборку, предварительно договорившись, что он будет тихо сидеть на кухне и рисовать.
Увидев ребёнка в своей идеально чистой прихожей, Морозов побагровел от гнева, и его лицо налилось тяжёлой, нездоровой краснотой.
— Это ещё что за детский сад? — загремел он на весь холл, потрясая тростью. — Я вас нанимал для уборки, а не для того, чтобы вы открыли здесь ясли и детскую комнату! Мой дом — это не проходной двор и не место для чужих детей, которые всё переломают, испачкают и разрисуют мне стены!
— Виктор Павлович, умоляю вас, это всего на три часа, до вечера, — Вера встала между сыном и разъярённым хозяином, загораживая мальчика собой. — Коля очень тихий, спокойный ребёнок, он будет сидеть на кухне и даже нос не высунет. Он вам совершенно не помешает, я обещаю. Я вычту эти часы из своей зарплаты, если хотите.
Колька, испуганно моргая, прижался к матери и спрятал лицо у неё в боку. Он уже привык к тому, что взрослые часто бывают злыми и несправедливыми.
Морозов тяжело, с присвистом дышал, опираясь на трость, и его взгляд метался от Веры к мальчику и обратно. И внезапно его взгляд наконец сфокусировался на лице ребёнка. Он вдруг замер, как вкопанный, перестав дышать. Удивительные, редкие ярко-синие глаза мальчишки, которые смотрели на него с таким знакомым и щемящим, до боли знакомым выражением, заставили Морозова нервно сглотнуть и побледнеть.
— Ладно, — хрипло, совсем другим голосом выдавил он и быстро отвернулся, чтобы никто не видел его лица. — Пусть сидит на кухне, в углу. И чтобы я его не слышал и не видел, понятно? Ни звука.
Коля действительно сидел тихо, как мышка, и рисовал в своём альбоме цветными карандашами яркие домики с большими окнами, пока Вера натирала до блеска полы и вычищала кухонную плиту. Через пару часов хозяин спустился на кухню за стаканом воды. Он остановился в дверях, не входя, и долго, пристально наблюдал за мальчиком, который увлёкся рисованием и не замечал ничего вокруг. Коля потянулся за синим карандашом, и из-под воротника его футболки, которую Вера купила на распродаже, выскользнула тонкая, потускневшая от времени цепочка. На ней тускло, но отчётливо блеснула маленькая серебряная птичка с расправленными крыльями.
Морозов выронил стакан из рук. Стекло со звоном, невероятно громким в тишине, разлетелось по кафельному полу на мелкие осколки. Пожилой мужчина побледнел как полотно, его губы задрожали, а взгляд был прикован к кулону, который он, казалось, узнал.
— Откуда? — его голос сорвался на хрип. — Откуда у тебя это? Кто тебе это дал?
Вера мгновенно оказалась рядом, закрывая сына собой, и настороженно, с замиранием сердца смотрела на хозяина, который вдруг из грозного деспота превратился в растерянного, испуганного старика.
— Это единственное, что осталось у Коли от его биологической матери, — настороженно, не понимая причины такой реакции, сказала Вера, инстинктивно пряча кулон обратно под одежду сына. — Нам отдали эту цепочку вместе с его вещами в детском доме, когда мы оформляли опекунство. Директор сказала, что это было на нём, когда его нашли.
Виктор Павлович ничего не ответил. Он резко, почти бесшумно развернулся и, тяжело опираясь на трость, но при этом с неожиданной для его возраста скоростью, почти побежал в свой кабинет, с силой хлопнув дверью. До самого вечера он не выходил оттуда и не подавал признаков жизни.
На четвёртый день Вера пришла убирать одна. Коля остался с Михаилом, который был свободен до вечера. Она сварила лёгкий куриный бульон с зеленью, аромат которого быстро разнёсся по холодным, неуютным коридорам огромного дома. В доме стояла гнетущая, нездоровая тишина, которая показалась Вере подозрительной. Подойдя к кабинету, чтобы спросить у хозяина о поливке редких растений в оранжерее, она осторожно постучала в дверь. Тишина. Ни звука в ответ. Вера постучала громче, настойчивее. В ответ раздался лишь странный, сдавленный хрип и глухой звук падающего на пол стула.
Толкнув тяжёлую, резную дверь, которая не была заперта, Вера увидела страшную картину. Морозов лежал на полу возле массивного, старинного письменного стола. Лицо его было пепельно-серым, губы посинели, а руки судорожно, с нечеловеческой силой сжимали ткань рубашки на груди, будто пытаясь разорвать её. Он пытался сделать вдох, но из горла вырывался лишь жуткий, свистящий хрип — верный признак того, что лёгкие отказываются работать.
Все обиды, все унижения, вся горечь прошлых дней мгновенно испарились из памяти Веры, как только она увидела человека в таком состоянии. Она рухнула на колени рядом с ним, одновременно выхватывая из кармана телефон дрожащими руками.
— Миша, Миша, срочно! — закричала она в трубку, даже не поздоровавшись. — У Морозова приступ, очень плохой! Кажется, инфаркт или что-то с сердцем! Он не дышит, задыхается, я не знаю, что делать!
Благодаря чётким, профессиональным инструкциям Михаила, который не растерялся и диктовал каждое движение, она нащупала в кармане пиджака хозяина маленький тюбик с нитроглицерином и, разорвав зубами упаковку, брызнула лекарство под язык задыхавшемуся, посиневшему мужчине. Вскоре в дом ворвался запыхавшийся Михаил, который оказался поблизости, и начал профессионально, умело оказывать неотложную помощь, одновременно приказав Вере вызывать скорую и не вешать трубку, пока не приедут врачи.
Когда носилки с Морозовым, подключённым к кислороду, загружали в машину реанимации, бизнесмен, с трудом приоткрыв мутные, ничего не видящие глаза, слабо, едва заметно сжал холодную, мокрую от пота руку Веры.
— Вы не уходите, — прохрипел он, с трудом выталкивая из себя каждое слово. — Я вас дождусь… Обещаю… Бульон у вас вкусно пахнет…
Вера смахнула набежавшую слезу и, неожиданно для самой себя, погладила его по холодной, покрытой старческими пятнами руке.
— Выздоравливайте, Виктор Павлович, — тихо сказала она. — Я буду ждать. И бульон сварю новый, свежий.
Через неделю, когда страхи немного улеглись, Вера сидела на их крошечной, тесной кухне, рассеянно разливала чай по кружкам и задумчиво смотрела в окно, за которым моросил всё тот же осенний дождь.
— Всё думаю о нём, о Морозове, — призналась она Михаилу, который чинил рядом сломанный табурет. — Такой огромный, богатый дом, столько денег, картин, антиквариата, а он там совершенно один, никому не нужный. Даже поболеть некому, кроме прислуги. Жутко становится, когда подумаешь об этом.
— Ты спасла ему жизнь, Вер, — Михаил отложил молоток и приобнял её за плечи, привлекая к себе и целуя в макушку. — Врачи в реанимации потом сказали, что счёт шёл буквально на минуты. Ещё немного — и всё, инфаркт обширный, не вытащили бы. Твоя доброта и неравнодушие творят чудеса, неужели ты сама этого не понимаешь?
Внезапно в дверь резко, требовательно, с какой-то отчаянной настойчивостью позвонили. Вера вздрогнула от неожиданности и поставила кружку на стол.
— Я открою, сиди, — Михаил нахмурился, вытирая руки ветошью, и вышел в узкий коридор.
Послышался щелчок замка, затем приглушённые голоса, и вдруг — женский всхлип, полный отчаяния и боли. Вера настороженно вышла в прихожую и замерла на пороге, не веря своим глазам. На пороге их скромной квартиры, размазывая по лицу потёкшую, чёрную тушь, стояла Елена. Её дорогое, явно не первой свежести пальто было испачкано в грязи, волосы растрёпаны и слиплись от дождя, а в глазах плескался такой затравленный, животный страх, какой бывает у загнанного в угол зверя.
— Что ты здесь делаешь? — голос Веры буквально заледенел, превратился в лёд. — Пришла добить меня окончательно? Роман тебя послал? Посмотреть, как я мучаюсь и умираю в нищете?
— Верочка… Вера, умоляю тебя, прости меня! — Елена разрыдалась в голос, уже не скрываясь, и прижала руки к груди, словно у неё что-то болело. — Он меня вышвырнул, как надоевшую собаку. Роман повесил на меня фиктивную фирму, через которую он отмывал деньги последние годы. Ко мне вчера приходили какие-то бандиты, требовали огромный долг, угрожали… Роман забрал у меня даже мою квартиру, которую я получила в наследство от приёмных родителей, всё оформил на себя, а меня выставил на улицу.
— И ты, после всего, что вы со мной сделали, после пожара, после того, как вы меня хотели сжечь заживо в лесу, ты пришла ко мне? — Вера шагнула вперёд, чувствуя, как внутри закипает давно забытая, выжигающая ярость. — К той, кого ты вместе со своим любовником пыталась отправить на тот свет? Ты в своём уме?
— Вер, подожди, не горячись, — Михаил мягко, но твёрдо удержал её за локоть, не давая наброситься на незваную гостью. — Пусть зайдёт и расскажет всё спокойно. Мне кажется, у неё действительно есть что нам рассказать, и это может быть важно. Посмотри на неё — она не врёт.
Елена, сжавшись в маленький, дрожащий комочек, сидела на кухонном диванчике, обхватив кружку с горячим чаем обеими руками, и её трясло как в лихорадке. Она говорила сбивчиво, захлёбываясь слезами, рассказывая о грязных коррупционных схемах Романа, о том, как он подделывал документы и отмывал деньги через подставные фирмы, и о том, как хладнокровно, по-настоящему профессионально планировал избавиться от жены, инсценировав несчастный случай.
Вера смотрела на неё с глухой, выматывающей душу пустотой, и вдруг её скользящий, рассеянный взгляд случайно зацепился за тонкое запястье Елены, которое та нервно тёрла другой рукой. Там, чуть повыше кисти, отчётливо белел старый, давно заживший шрам в форме неровного, рваного зигзага. Сердце Веры болезненно, невыносимо сжалось, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Откуда у тебя этот шрам? — спросила она внезапно севшим, чужим голосом.
Елена растерянно моргнула, вытирая мокрые щёки, и опустила заплаканные глаза на свою руку, словно впервые её видела.
— Это я в детстве, в приюте, обожглась, — тихо, не понимая причины такого интереса, ответила она. — Мы с сестрой играли возле старой, ржавой печки, я оступилась и упала прямо на горячее. Она пыталась меня удержать, но не смогла. Шрам остался на всю жизнь.
— В каком приюте? — Вера резко, почти агрессивно подалась вперёд, не в силах сдержать дрожь во всём теле.
— В «Солнечном», в Рязанской области, — Елена непонимающе нахмурилась, стирая со щёк остатки потёкшей туши. — Моё настоящее имя — не Елена Власова, я родилась как Анфиса Соколова. Меня забрали в приёмную семью, когда мне было четыре года, а моя старшая сестра, Вера, осталась там, в детдоме. Потом приёмные родители сказали мне, что она умерла от пневмонии через год после моего отъезда.
Воздух на кухне словно застыл, превратился в густой, неподвижный кисель. Вера побледнела настолько, что Михаилу на секунду показалось, будто она сейчас потеряет сознание и упадёт. Дрожащими, совершенно не слушающимися пальцами она расстегнула пуговицу на рукаве своего старого свитера, неловко, с трудом закатала ткань и медленно, словно в замедленной съёмке, протянула руку через стол. Там, на том же самом месте, чуть выше левого запястья, был точно такой же рваный, уродливый зигзаг старого ожога.
— Мы не играли тогда, Лена, — едва слышно, одними губами прошептала Вера, и горячие, долгожданные слёзы безудержно, впервые за много лет, покатились по её щекам. — Ты оступилась на мокром полу, а я пыталась тебя удержать за руку, и мы вместе упали на ту проклятую печку. Я накрыла тебя собой, чтобы ты не обожглась сильнее, но руку твою не успела убрать. Я — Вера. Вера Соколова. Твоя сестра.
Продолжение :