Я сидел в рубке и смотрел на звезды. За иллюминатором — пустота. Космос, в общем. Красивый, но пустой. Мы летим уже три года, а я до сих пор не привык к тому, что там нет ничего. Ну, почти ничего. Звезды, пыль, радиация. А между ними — только ты и твои мысли.
Корабль называется «Надежда». Я его не называл. Он достался мне от старого капитана, который перед тем, как уйти на пенсию, сказал: «Запомни, парень. В полете главное — понять, что внутри тебя сидят двое. Один хочет выжить любой ценой. Второй — стать человеком. И каждый день ты выбираешь, кого кормить».
Я тогда подумал — ну, старый хрен, наговорил красивостей. А теперь понимаю. Он прав.
Один внутри меня — это тот, кто боится. Боится, что не хватит воздуха, что топливо кончится, что Анна меня сожрет, что Борис сломает двигатель к чертям. Этот голос говорит: «Бери. Забирай. Прячь. Не делись. Тебе самому мало». Это голос смерти. Не в смысле «сейчас помрешь», а в смысле — медленно засыхаешь изнутри, становишься черствым, как сухарь.
Второй голос — тихий. Он говорит: «Отдай. Помоги. Потерпи». Он не кричит, не требует. Просто напоминает. Что жизнь — это когда ты даешь. Когда заботишься. Когда смотришь на другого человека и видишь в нем не врага, а такого же, как ты.
Мы летим уже три года. Экипаж — трое: я, Анна и Борис. Анна — биолог, ей за пятьдесят, она всегда недовольна. Борис — инженер, ему под сорок, он почти всегда молчит. Ну, я капитан. Мне сорок два. Или уже сорок три? Потерял счет.
Каждый вечер мы ужинаем в тесной кают-компании. Борис жует и смотрит в стол. Анна смотрит на меня так, будто я у нее последние полторы копейки украл. Ну, или кислород.
Вчера она взбесилась. Я переставил банки с проростками не на ту полку. Для нее это как если бы я двигатель разобрал. «Ты идиот! Ты безответственный кретин!» — орет. Вся красная, глаза горят.
И я почувствовал, как внутри поднимается волна. Тоже хочется заорать: «Сама ты старая...» Ну, вы поняли.
Но я промолчал.
Потому что вдруг вспомнил одну историю. Старый капитан рассказывал. Про то, как важно вовремя убрать из себя всякую дрянь. Он называл это хамцом. Не в смысле грязи, которая на полу, а в смысле — закваски. Понимаете? Той самой, которая поднимает тесто, делает его пышным, большим. Вроде бы хорошо, да? А старый говорил — нет. Потому что эта закваска внутри тебя раздувает твое эго. Твою гордость, твою обиду, твое желание ответить ударом на удар. Она растет, размножается, как бактерия. И в конце концов ты уже не понимаешь, где ты, а где эта дрянь, которая в тебе наросла.
А есть другая вещь. Простая. Он называл ее мацой. Это когда внутри тебя ничего лишнего. Когда ты сам по себе. Без этой закваски. Без наростов.
Я тогда не понял. Думал, ну какая разница, что внутри. Главное, чтобы корабль летел.
А теперь понял. Эта закваска — она же не просто так. Это мой страх. Моя злость. Моя обида на Анну, на Бориса, на всю Вселенную. Она разрастается внутри, и я становлюсь злым, жадным, закрытым. И уже не вижу человека напротив — вижу только своего врага.
А маца — это я настоящий. Простой, без накипи. Тот, кто может посмотреть на Анну и не заорать в ответ. Тот, кто может сказать: «Твое поведение неправильное, но ты сама — неправильная». То есть, я хотел сказать, ты сама по себе — нормальная. Просто иногда ведешь себя...
Я посмотрел на Анну. Она была красная, злая, смешная. И вдруг я понял — я злюсь не на нее. Я злюсь на то, что она отражает. На мой собственный страх, что я плохой капитан, что мы не долетим, что топливо кончится, что я ничтожество.
Она — просто зеркало. А я хотел разбить зеркало.
— Твое поведение неправильное, — сказал я. Глупо, конечно, прозвучало. Как в учебнике.
Она фыркнула.
— Но ты сама — не неправильная, — добавил я. — Внутри тебя есть то, что создано для жизни. Я знаю, потому что видел, как ты возишься с этими растениями. Как ты говоришь с ними. Ты умеешь давать. Просто иногда забываешь.
Она на меня уставилась.
— Капитан, вы в порядке?
— В порядке, — сказал я. — Я просто подумал... что у нас всех внутри есть эта дрянь. Которая нарастает. Как накипь. И чем старше становишься, тем ее больше. И мы видим друг в друге только эту накипь. А под ней — нормальные люди. Но мы уже не видим. И ругаемся. Воюем. Вместо того чтобы бороться с тем, что внутри.
Она помолчала. Потом сказала тихо:
— А как с ней бороться?
— Не знаю, — сказал я. — Старый капитан говорил — нужно просто расслабиться. Дать Свету войти. Свету — ну, не знаю, как назвать. Добру, что ли. И позволить ему сделать свою работу. Убрать эту накипь. Мгновенно.
— Мгновенно? — переспросила она.
— Ну да. Он говорил, что есть моменты, когда всё происходит не постепенно. Не так, как мы привыкли. Чтобы женщина беременела, потом рожала, потом ребенок рос. А всё сразу. Раз — и ты уже другой. Потому что ты решил. По-настоящему решил.
Анна усмехнулась.
— Красиво звучит. Но в жизни не так.
— А я думаю, что так, — сказал я. — Просто мы не верим. Не доверяем. Думаем, что всё сложно. А может, всё просто. Просто выбрать. Жизнь или смерть.
— Это как?
— Ну, жизнь — это когда отдаешь. Когда любишь, заботишься. Смерть — когда только берешь себе. Когда боишься и прячешься. Мы выбираем каждый день. Сотни раз.
Она посмотрела в иллюминатор. Там звезды, чернота.
— А Бог? — спросила она. — Он тоже выбирает?
Я задумался.
Я часто думаю о Боге. В космосе это нормально. На Земле некогда, а тут время есть. И я все время возвращаюсь к одному вопросу: а был ли у Него выбор? Когда Он создавал мир. Когда Он создавал нас. Он мог сделать по-другому? Сделать так, чтобы мы всегда слушались? Чтобы не было этих вечных разборок, жадности, страха. Чтобы Анна не орала на меня из-за банок с проростками, а мы просто летели бы себе спокойно и радовались.
Но Он почему-то сделал иначе.
— Наверное, у Него был выбор, — сказал я. — Он не хотел делать нас куклами. Хотел, чтобы мы сами выбирали. Чтобы мы были свободными. Потому что любовь — она только тогда и есть, когда ее выбирают. Если бы Он нас заставил — это была бы не любовь. Просто программа.
— А Он нас любит? — спросила Анна.
— Не знаю, — сказал я честно. — Но если художник написал картину, он не может ее не любить. Даже если картина не идеальная. Потому что она его. У хорошего художника не может быть плохой картины. Значит, и внутри нас всё нормально. Просто снаружи наросло много всякого.
— И что, внутри мы идеальные?
— Наверное. Старый капитан говорил, что нас создал Творец, у которого природа совершенная. Значит, и наша природа совершенная. Просто поступки — это не мы. Поступки — это то, что мы делаем, когда забываем, кто мы на самом деле.
Анна долго молчала. Потом спросила:
— А Бог? Он смотрит на нас?
— Смотрит.
— И что думает?
— Думает, наверное: «Ну и что вы творите? Я же для вас старался!» А мы берем и творим. Войны, ссоры, обиды. Или, наоборот, иногда — такое, что Он, наверное, удивляется: «Ого, а они на такое способны!»
Анна улыбнулась.
— А Он надеется на нас?
— Наверное. Если бы не надеялся, нас бы уже не было.
Мы помолчали. Я смотрел на звезды и думал. Про закваску. Про эту дрянь, которая внутри. Она как вирус, как бактерия. Попадает в организм, и вмиг заполняет все системы. И каждый год, в это время, у нас есть возможность удалить этот вредоносный вирус. Мгновенно.
Старый капитан рассказывал притчу. О человеке, который был болен. Ничего не мог есть, никакая еда не шла на пользу. И мудрец сказал: «Пусть ест простой хлеб перед каждым приемом пищи». И человек исцелился.
Я тогда спросил: «А что такое простой хлеб? Это же просто еда». А старый капитан ответил: «Он лечит не тело. Он лечит расстояние». Расстояние между тем, кем мы хотим быть, и тем, кто мы есть.
Вот это расстояние — оно огромно. Я хочу быть спокойным, мудрым капитаном. А я — тот, кто орет на Анну за банки с проростками. Я хочу быть уверенным, что мы долетим. А я — тот, кто в тишине рубки шепчет: «Не долетим, всё сгорит, они меня не любили, денег нет, кислорода мало».
И чтобы преодолеть это расстояние, есть два пути. Первый — стараться поскорее урвать побольше, набить свои хотелки, чтобы заглушить страх. А второй — просто поверить. Поверить, что мы уже те, кем хотим быть. Что внутри мы идеальные. И расслабиться. Дать этому Свету — добру, жизни, как хотите называйте — войти и сделать свою работу.
Я не знаю, получится ли у нас. Мы полетим дальше. Будем ругаться. Борис будет молчать, Анна — кричать, я — считать дни до возвращения. Но я постараюсь помнить. Что внутри меня есть я настоящий. Без этой закваски. Без накипи.
— Спокойной ночи, капитан, — сказала Анна.
— Спокойной ночи.
Она ушла в биолабораторию. Я остался один. Борис уже спал в соседнем отсеке, я слышал его храп.
Я смотрел на звезды и думал про Бога. Про то, что Он смотрит на нас и ждет. И у Него тоже есть свобода выбора. Каждый день Он выбирает — продолжать верить в нас или нет. Надеяться или махнуть рукой.
И мы выбираем. Каждый день. Между жизнью и смертью. Не один раз. Сотни раз. Когда открываем рот, чтобы сказать что-то. Когда решаем, поделиться последним кислородом или припрятать. Когда смотрим в глаза другому человеку и решаем — увидеть в нем врага или такого же, как я, запутавшегося, испуганного, но внутри — совершенного.
Я выключил свет в рубке, пошел спать. Завтра новый день. Новые выборы.
Буду стараться выбирать правильно. Жизнь. Любовь. Заботу.
Ну, или хотя бы не орать на Анну.
Это уже немало.