Николай Свечин. Мертвый остров. Главы 4-6

Глава 4. По морям-океанам

Сто пятьдесят верст Суэцкого канала «Петербург» прошел за семнадцать часов. Пассажиры облегченно вздохнули, но поторопились – началось Красное море. Оно походило на огромную жаровню, и все живое опять попряталось до сумерек. Три дня тюремный пароход плыл по раскаленной кишке. Наконец показался Баб-эль-Мандебский пролив. Таубе ткнул пальцем в серую точку по левому борту.

– Глянь, деревенщина! Это остров Перим.

Лыков всмотрелся: унылый клочок суши. Такой же безрадостный, как все вокруг.

– И чего я должен на него пялиться?

– Перим – стратегический остров, он запирает вход и выход из пролива. Англичане очень любят захватывать такие места. Гибралтар, Сингапур, Кейптаун, Мальвинские Фолклендские острова… А тут почему-то проглядели. И вот несколько лет назад в Аден зашел французский крейсер. Делая визит губернатору, их адмирал упомянул мельком, что идет поднимать на Периме французский флаг. Англичанин идею одобрил и пригласил всех офицеров корабля вечером к себе на банкет. Галлы охотно угостились на счет королевы. А когда на другой день прибыли к острову, там уже развевался Юнион Джек! Оказалось, пока ребята пили, губернатор снарядил ночью к Периму паровой катер. Вот как надо прибирать бесхозные вещи!

Наконец «Петербург» бросил якорь ввиду Адена. Бухта у подножья уродливой скалы была мелководная, и до суши приходилось добираться на лодках. Такие лодки с аборигенами на веслах тут же облепили пароход. Таубе через борт быстро сговорился с хозяином посудины. Трое русских уселись, и лодка поплыла к берегу. Вдруг на середине пути гребцы подняли весла, а старший стал что-то требовать от барона. Тот резко ответил, завязалась перебранка. Арабов было шестеро, все плечистые ребята с разбойничьими рожами. Посудина стояла на полпути между кораблем и берегом и не трогалась с места.

– Витя, что случилось?

– Этот шильник, отплыв, решил повысить цену! Старый поганый трюк. Сейчас он получит тростью по башке!

– Побереги трость! Я сам разберусь.

Лыков взял старшего за бороду и молча выкинул за борт. Остальные пятеро закричали и полезли драться. Лучше бы они этого не делали… Алексей безжалостно отлупил всех. Потом оставил в лодке двоих, чтобы гребли, а прочих отправил купаться.

Аден оказался паршивым городишком, выжженным, грязным и расхристанным. Торговцы и верблюды, верблюды и торговцы…

– Вить, а где же англичане? Это вроде бы их протекторат? А цивилизующего влияния что-то не видать.

– Эх, Лыков. Подожди до Индии, там насмотришься. В Адене британцев интересует только порт. В другие дела они не суются, потому городом правят местные вожди.

– Местные? М-да… А… нам не начистят холку, что мы тутошних ребят побили?

– Струхнул?

– Есть немного. Вдруг это тоже были чьи-то вожди? Хотя сами виноваты, что некрасиво поступили.

– Не бойся. Здесь белому человеку и не такое простят. Когда поплывем обратно, сядем в ту же лодку. Увидишь – «вожди» будут как шелковые!

Барон не ошибся. Алексей накупил дешевого сомнительного серебра, и они вернулись на пароход. Гребцы были услужливы и раболепны.

В Адене с «Петербурга» свезли на берег два мешка писем. Арестантам еще в Красном море раздали бумагу и карандаши. Бисиркин подтвердил рассказ мичмана Бирингтона, что пишут в трюме обычно всякую дрянь. Опытные обратники [23]подзуживают новичков сочинять небылицы для оставшейся в деревне семьи. Что жизнь на Сахалине слаще сахара, не хватает только жены с детишками. Доверчивые бабы, получив такое письмо, прибудут на остров осенним сплавом – к закрытию навигации. И уже там узнают всю правду. Что довольствие на них не предусмотрено, а муж выучился в тюрьме играть в карты… Это повторяется из года в год, и ничего поделать тут нельзя.

Лыков и Таубе сдали мичману Бирингтону свои письма. Штабс-капитан Бисиркин, смущаясь, тоже присоединил конверт.

– В Петергоф. Там, при госпитале, есть одна… Пусть!

«Петербург» взял курс на Индостан. Берега теперь не было видно, и Лыков начал потихоньку паниковать. Выяснилось, что он не моряк! Близость суши была необходима сыщику, поскольку успокаивала. А тут… Правда, им часто попадались другие пароходы. Ночью гудок кричал, не переставая. Движение между Западом и Востоком оказалось весьма оживленным. Однажды утром под бортом плавучей тюрьмы прошла парусно-весельная лодка. Гребцы на ней были закованы в цепи – совсем как у них в трюме! Алексею почудилось, что он попал в восточную сказку. Но люди, гребущие из последних сил, были настоящими рабами – здесь, сейчас, в конце девятнадцатого века… Один, весь седой, с жилистым обнаженным торсом, долго смотрел на зеваку с парохода. Словно хотел что-то сказать…

Плавание уже приелось, у пассажиров выработались привычки. Лыков впервые в жизни выучился спать после обеда. А что еще делать? Роман Гончарова быстро подходил к концу. На судне была библиотека, главным образом из «толстых» журналов. Сыщик берег ее на тот случай, когда путешествие окончательно надоест. Да и не больно какой он был книгочей…

Барон Таубе не скучал. Он все время что-то писал, сосредоточенно думал, разбирал специальную военную литературу на четырех языках. И дважды в день занимался необычными физическими упражнениями. Делал он это в каюте с закрытыми шторами, чтобы не пугать людей. Лыков, сам любитель подраться, сначала наблюдал за товарищем. Потом стал задавать вопросы. Виктор объяснил, что много лет изучает системы борьбы различных народов. И показал некоторые навыки, да так, что едва не поломал судовую мебель. Алексей считал себя опытным бойцом. Он изучал английский бокс, занимался греко-римской борьбой, но более всего ценил артикулы русского кулачного боя. Виктор разнес «опытного бойца» в пух и прах. Лыков оказался не готов: противник применял захваты ног и даже пинался! Такое бывало с сыщиком в настоящих схватках, но драться ногами тоже надо уметь. Барон дал урок французского бокса, выросшего из савата; показал и каном – фехтование на тростях. Далее пошли армянская национальная борьба кох и татарская – гюлеш. Но выше всего подполковник ставил приемы грузинской борьбы чидоаба, самой сложной и разнообразной. Алексей на Кавказе видел две-три дружеские схватки между любителями и не впечатлился. Но арсенал древнего единоборства оказался обширным: подножки, захваты, болевые приемы, удары руками и ногами. Сейчас барон изучал японскую систему юютсу, или, иначе, жиу-житсу, и тоже очень ее хвалил. В итоге после сиесты он тумаками поднимал приятеля с дивана и заставлял принимать боевую стойку.

– Вставай, лежебока! – кричал Виктор. – Совсем кабаном сделаешься. Придется тебя на Сахалине лебедкой выгружать. Что я Варваре Александровне скажу?

– Скажешь: недоглядел, – отмахивался Лыков, но очень быстро его сбрасывали с дивана на пол. Полчаса приятели «растрясали жиры». Алексей время от времени пробовал угостить соперника хорошим лещом, но ни разу не попал. Уморившись, они шли в буфет пить холодное пиво. Потом гуляли по палубе с Бисиркиным. А на стоянках втроем шлялись по диковинным заморским городам. Оказалось, что барон был везде, да не по одному разу. Он давал своим спутникам пояснения, выступал переводчиком, менял рубли на фунты… Штабс-капитан и надворный советник смотрели на все раскрыв рты. Они сначала накупили «на память» всякой ненужной дребедени. Потом Бисиркин опомнился и перестал бросаться деньгами, а Лыков продолжал. Кораллы и большие раковины, персидский ковер, серебряные чаши, чучело крокодильчика и даже зачем-то кальян загромоздили каюту. Наконец барон отобрал у друга бумажник и расплачивался из него сам. Скупка барахла прекратилась.

Алексей постоянно помнил, что внизу, в трюме, плывет Буффаленок. Но все на «Петербурге» было устроено так, чтобы привилегированные пассажиры не пересекались с арестантами. Последние гуляли лишь по трюмной палубе со стороны кормы. Караул не пускал туда чистую публику. Лыков ходил кругами и выяснил, что через вентиляционные трубы доносятся разговоры каторжных. Много часов он болтался возле них, надеясь услышать голос Федора. Но ни разу это ему не удалось. Между тем судовой доктор рассказал, что среди каторжных очень распространилась тропическая сыпь. А еще заплесневели судовые галеты, и трюмным жителям не хватает хлеба…

По выходе из Адена лейтенант Степура-Сердюков распорядился на полдня запереть провинившегося арестанта в «маяк». Это был своего рода чулан из меди, в котором помещался бортовой сигнальный огонь. Внутри него едва мог стоять человек. На жаре медь раскалилась, и наказание стало пыткой… Лыков и Таубе попробовали заступиться за несчастного, но старший помощник велел им не соваться не в свое дело. Губернский секретарь Фомин поддержал лейтенанта:

– Эх, господа командированные… С этими канальями иначе-то и нельзя! Анафемское семя – только плеть понимают! Ну ничего. Поживете меж нас месяц-другой и тоже научитесь.

Лейтенант, конечно, был прав. Когда на борту сотни убийц, грабителей и насильников, строгость необходима. Иначе будет хуже… Но все равно, сидя в тени, в лонгшезе, под свежим ветерком, Лыков ощущал себя очень неуютно. Выручила госпожа Фролова. Почтенная матрона о чем-то пошепталась со Степурой, и несчастного вернули из «маяка» в трюм. Видимо, добрая женщина умела убеждать людей такого сорта…

На стоянках и со встречных пароходов «Петербург» забирал телеграммы новостных агентств. За ужином их зачитывали пассажирам. Корреспонденты много писали о Всемирной выставке в Париже, о необыкновенной башне инженера Эйфеля. Таубе в каюте анализировал другие новости.

– Смотри, Лешка! Сообщают, что в Берлине идут секретные переговоры между Германией, Британией и Америкой. Делят Соломоновы острова. Лезет, лезет Василий Федорович [24]в Океанию! Вовремя мы ему Буффаленка подсовываем.

На шестые сутки после выхода из Адена «Петербург» бросил якорь на рейде Коломбо. Капитан объявил, что стоянка будет долгой. Требовалось не только бункероваться углем и водой, но и перебрать один из цилиндров судовой машины. Обрадованный Бирингтон сразу же сбежал с корабля на слоновью охоту. Звал и офицеров с Лыковым, но те отказались. Алексей устал от океана. Он уговорил своих попутчиков съехать на берег и поселиться в гостинице. Как ему там сделалось хорошо! Таубе и Бисиркин согласились с тем условием, что богач Лыков оплачивает их проживание. Утром троица отправилась за покупками, и быстро выяснилось, во что они вляпались.

Толпа негоциантов ожидала туристов прямо на выходе. Сразу же стали предлагать всякую дрянь; русские отмахивались. По единственной дороге так и шли гурьбой, пополняясь в пути новыми членами. На рыночную площадь пришло уже полтораста человек! Там обнаружилась длинная анфилада лавок, в каждой из которых торговали драгоценными камнями. Путешественники стали заходить в них, и всюду происходило одно и то же. Хозяин высыпал на блюдце горсть рубинов, изумрудов и сапфиров, а рядом клал пачку засаленных фотографий. Таубе объяснил другу, что это «знатные покупатели» – английские губернаторы, лорды или члены Палаты общин, будто бы сделавшие в этой лавке приобретения. У всех торговцев в «знатных покупателях» значились одни и те же рожи… Цену сразу задирали неимоверную и вообще вели себя как мошенники, пытались надуть где только можно. Лыкову это быстро надоело, захотелось обратно на корабль. Подальше от цейлонских пройдох! Но еще больше хотелось порадовать Вареньку. Выручил тот же барон. Пошептавшись с Алексеем, он увел всю ораву канючащих торговцев за собой. Элегантный и представительный, Таубе построил мошенников в колонну, возглавил ее и двинулся в обход по анфиладе. В тишине опустевшей лавки Алексей вынул горсть золота. Глаза хозяина вспыхнули адским огнем. По-французски сыщик заявил, что уменьшает цену за товар в десять раз. И тогда возьмет его. Цейлонец покосился на дверь, прижал палец к губам – и согласился. Надворный советник купил три рубина и три изумруда, для двух наборов из серег и перстня. Крупные камни даже без огранки смотрелись дивно. Отдав четыреста рублей, Лыков вышел на улицу. Впереди, как предводитель народного бунта, важно шествовал барон Таубе. Рядом семенил несуразный Бисиркин. Далее, расширяясь к концу, брела целая колонна торговых людей. Эпическая картина! Виктор вел свору с видом человека, который вот-вот купит весь остров с потрохами. Осталось только примериться… Налюбовавшись, сыщик сунул два пальца в рот и свистнул. Колонна разом остановилась и обернулась, как один человек.

– Айда на корабль!

Разочарованные негоцианты хором заверещали, и под этот вой русские, чуть не бегом, вернулись на «Петербург». Сходить на берег уже никому не хотелось. Даже багаж, брошенный в гостинице, забрали матросы. Три дня Лыков гулял по палубе, не рискуя больше посещать Изумрудный остров. А торговцы дежурили у пирса в больших силах.

На палубе было скучно, зато безопасно. Мягкие горы, заросшие тропическими джунглями, ласкали взор. Из леса доносились крики диких животных. Тут и там из-за пальм высовывались орудия британских береговых батарей. Под бортом парохода плавали мальчишки, ныряя за брошенными сверху монетками. Иногда невдалеке от них появлялся акулий плавник. Вечером на второй день одному из маленьких ныряльщиков акула откусила ногу… Госпожа Фомина тут же организовала среди пассажиров сбор пособия несчастному. Утром мальчишки, как ни в чем не бывало опять плавали под бортом.

Лейтенант Степура-Сердюков предложил путешественникам навестить знаменитого Ораби-пашу. Этот храбрый человек возглавил в 1882 году Египет после бегства из страны хедифа. Воевал с англичанами, был разбит, взят в плен и приговорен к смертной казни. Казнь заменили пожизненной ссылкой на Цейлон. Оказалось, к мятежному генералу свободно допускают всех желающих. Но Сергей Иванович, обычно идущий на поводу у попутчиков, вдруг заявил:

– Вот еще! Я на Сахалине насмотрюсь на арестантов всласть!

Таубе с Лыковым рассмеялись и тоже не пошли навещать Ораби-пашу.

Бисиркин купил для нужд своей роты целый тюк чая. Сыщик и разведчик вняли примеру и также запаслись этим важным для русского человека продуктом.

Наконец машину перебрали, а с охоты вернулся Бирингтон. Мичман привез шкуру бенгальского тигра. Он утверждал, что собственноручно застрелил зверя. Недоверчивый Таубе обследовал трофей и обнаружил в нем сразу три дыры, причем разного калибра. Бирингтон, не смущаясь, заявил: стреляли все, но именно его пуля оказалась смертельной. Тогда барон потер шкуру, и из нее полезли волосы.

– Да она прошлогодняя! Мичман, как так? Вам что, свежую не смогли продать?

Бедняга убежал с трофеем в каюту и до вечера не показывался…

Первого мая «Петербург» покинул Коломбо и в Преполовение заякорился напротив Калькутты. Здесь, перегрузивши мануфактуру на два баркаса, сошли торговцы во главе с «Мирзой Мехди» – подъесаулом Ливкиным. Взамен на борт поднялись два голландца – торговцы оловом.

Начало восьмидневного Преполовения отметили крестным ходом по палубе от кормы к носу. Судовой священник отец Фома провел освящение воды, в том числе окропил и Индийский океан… Теперь у плавучей тюрьмы остались только две зарубежные стоянки: Сингапур и Нагасаки.

Возобновилось скучное плавание. Пекло достигло предела, термометр показывал сорок градусов по Цельзию. Очень угнетала духота: зимние муссоны прекратились, а летние еще не начались. Каторжные партиями поднимались на трюмную палубу для мытья и стирки. Когда туда выводили женщин, сбегались все свободные от вахты матросы. В шесть часов пополудни быстро темнело, и делалось прохладнее. Привилегированные пассажиры выбирались из своих душных нор на прогулку. Есть не было сил даже у арестантов, и нетронутые порции с руганью выбрасывались за борт. Каким-то чудесным образом в трюм попала водка. (Хотя чего тут чудесного? Ясно, что буфетчики наживались.) Пожилой каторжный, сосланный за убийство, обпился ею. Сердце на жаре не выдержало. Бедолагу зашили в парусину и бросили в море напротив Андамандских островов.

Наконец, измученные зноем, пришли в Сингапур. На этот раз забарахлил второй цилиндр машины, да и трюмная команда нуждалась в отдыхе. Судовой доктор сообщил, что из арестантов все здоровы, а вот кочегары и караул поставили лазарету семь человек… В итоге простояли у причальной стенки неделю. Из телеграмм Лыков узнал о смерти 7 мая графа Дмитрия Андреевича Толстого. Министерством внутренних дел с 23 апреля управлял Иван Николаевич Дурново. Это был свой человек в МВД: с восемьдесят второго по восемьдесят шестой год он служил товарищем министра и тащил все текущие дела. Граф занимался лишь представительством да разработкой положения о земских начальниках (поскольку этим интересовался государь). Затем Иван Николаевич ушел начальствовать над учреждениями императрицы Марии, а текучку взял на себя Плеве. И вот «большой» Дурново вернулся. Человек порядочный и добрый, хотя и несколько поверхностный, он должен быстро войти в дела. Тяжелую телегу продолжит тащить трудолюбивый и даровитый Плеве. Для «маленького» Дурново и Лыкова это хорошая новость: потрясений в министерстве не будет.

Сингапур – единственный порт, где «Петербург» смог пришвартоваться прямо к причалу. Таубе, больше Лыкова посвященный во внешнюю политику, сказал:

– Вот он, «азиатский Гибралтар»! И здесь британцы захватили «бутылочное горлышко». И здесь они ведут себя как капризный швейцар: могут впустить, а могут и послать подальше.

Друзья стояли на шкафуте верхней палубы и глядели на город. Подполковник был раздражен.

– Базируясь тут, англичане контролируют и Малаккский, и Зондский проливы. Как турки закупорили наш Черноморский флот, так эти ребята могут отсечь нашу Тихоокеанскую эскадру. Мировой океан для королевы Виктории – лишь домашний огород. Угольные станции почти все английские. Случись что, где нам взять уголь?

– У французов. Они вроде бы набиваются нам в союзники?

– Да. Но против британцев галлы слабоваты. И «бутылочные горлышки» все у Виктории. Вот хоть бы это. Ты представляешь значение города, что перед тобой? Складочное место, главная перевалочная база между Азией и Европой. Почти двести тысяч населения. Восемьдесят процентов мировой добычи олова и каучука проходят через Сингапур. Британцам показалось мало города, и они хапнули весь остров. Потом им стало мало и острова! Состряпали целую новую колонию Стрейтс-Сеттльментс, Проливные поселения. И распространили ее вдоль этого самого пролива. Купили у султанов за гривенник острова Пинанг и Лабуан, а еще город Малакка со всей прилегающей территорией. Теперь их отсюда мышьяком не выведешь…

Сплоченная троица отправилась смотреть город. Он находится всего в одном градусе севернее экватора, поэтому все надели пробковые шлемы с назатыльниками (их выдавали на корабле). Роль экипажей в Сингапуре почему-то выполняют тяжелые «линейки», запряженные шестеркой волов. Ездить на них неудобно, скотина еле тащится. Город делится на европейскую и китайскую части. Китайский квартал неприятно поразил Алексея. Каждый второй дом в нем – опиумная курильня. Даже в воздухе постоянно ощущался сладковатый запах этой отравы. Картина безграничного разврата в грязи и мерзости… Голые восьмилетние девочки, совсем еще дети, сидели на коленях у прокаженных и предлагали себя всем желающим. Прямо посреди улицы лежали обкурившиеся, потерявшие человеческое достоинство люди – целые семьи, включая женщин и младенцев. Все продавалось за тестообразный комочек коричневого цвета…

В двухстах саженях от этого ужаса расположился английский сеттльмент. Всюду виднелись стриженые лужайки и корты для лаун-тенниса. На каждом углу стоял полицейский-сикх в красном тюрбане. Благопристойные дамы и господа во всем белом пили под зонтиками прохладительные напитки. Особняком сидели германские коммивояжеры. Шумные и чванливые, они налегали на пиво. Попадались французы и голландцы. Последние приезжали из соседней Голландской Индии [25]и интересовались только оловом.

Таубе купил ящик «манил», Лыков тоже запасся – потчевать гостей. Бисиркин, как всегда, экономил и ничего не приобретал. Простояв в «азиатском Гибралтаре» три дня, арестантский пароход направился к берегам Японии. В проливе Баши, на траверзе Формозы, он впервые за все плавание угодил в настоящий шторм. Бортовая качка сменилась килевой, и пассажиры поголовно слегли. Бисиркин, весь зеленый, не отходил от помойного ведра. Таубе с Лыковым гуляли по палубе вдвоем. Бывалому подполковнику все было нипочем. Алексей, к своему удивлению, тоже оказался не подвержен морской болезни. Но ему не хотелось думать, что сейчас творится в трюме… Когда шторм прекратился, в море захоронили еще троих арестантов.

Наконец 18 мая, на тридцать шестой день пути, с «Петербурга» увидели Нагасаки. Было Вознесенье Господне, большой праздник. Капитан маневрировал почти сутки, чтобы войти в бухту в будний день. Лейтенант Степура объяснил пассажирам:

– Нужно немного обождать. Нехорошо в праздник причаливать.

– Это отчего же? – поинтересовались православные.

– Да там, как бросишь якорь, сразу подплывают фунэ, а в них – юдзё.

– Что такое фунэ? – спросила дочка Фомина.

Наконец 18 мая, на тридцать шестой день пути, с «Петербурга» увидели Нагасаки. Было Вознесенье Господне, большой праздник. Капитан маневрировал почти сутки, чтобы войти в бухту в будний день. Лейтенант Степура объяснил пассажирам:

– Нужно немного обождать. Нехорошо в праздник причаливать.

– Это отчего же? – поинтересовались православные.

– Да там, как бросишь якорь, сразу подплывают фунэ, а в них – юдзё.

– Что такое фунэ? – спросила дочка Фомина.

– Это японские лодки.

– А юдзё?

– Вот это слово вам, барышня, знать еще рано! – отрезал лейтенант. Девица покраснела и бегом удалилась в каюту.

Праздник отметили, а на другое утро пароход проник в бухту. Горловина ее была всего в двести саженей, но за ней открылась большая красивая акватория. Два длинных мыса широкой дугой охватывали значительное пространство. Бухта длинным рукавом вытянулась с запада на восток. Цепь невысоких гор поросла лесом, из которого живописно выглядывали крыши домов и храмов. В центре, под самой высокой горой, расположился город. В обе стороны от него расходились поселки. Бросался в глаза искусственный остров Дэдзима, старая голландская фактория. Помимо главной бухты обнаружилось еще несколько небольших заливчиков, забитых рыбацкими кунгасами и легкими сампанами. Слева возвышался сухой док, возле него дымил какой-то завод. В акваторию набилось полсотни кораблей всех типов. Они стояли на якорных банках, между ними и берегом сновали взад-вперед юркие баркасы. Вид в целом был красивый и даже величественный.

Едва «Петербург» бросил якорь, к нему со всех сторон ринулись сампаны. Они сгрудились с обоих бортов, и по веревочным лестницам на палубу шустро полезли японцы и японки. Скоро стол в каюте Лыкова и Таубе оказался завален экзотическими предметами. Тут были складные вееры, лаковые шкатулки, старинные монеты с дырками, фарфоровые вазы и детали самурайского доспеха. Все стоило очень дорого и выглядело ярко, но аляповато. Алексей позвал на подмогу опытного Бирингтона. Мичман выгнал всех торговцев, кроме двоих, сбил в несколько раз цену, и сыщик стал обладателем полудюжины сувениров.

Уняв зуд приобретательства, друзья отправились в город. Надо было встретиться с консулом и с его помощью попробовать взять след. Переверзев, бывший повар ермолаевского трактира, беглый каторжник. Служил здесь в русском ресторане и погиб в прошлом году. Могут быть зацепки!

Выйдя на палубу, Алексей замер в изумлении. Корма «Петербурга» была, словно строительными лесами, покрыта бамбуковыми шестами. Последние соединялись между собой веревками. На этих веревках, как обезьяны на ветках, стояли десятки японцев и передавали друг другу маленькие корзинки с углем. Баркасы с топливом качались у бортов. С улыбками, смехом и непрерывными разговорами грузчики переваливали уголь в бункеры парохода. Все делалось быстро и слаженно. Степура-Сердюков переходил от борта к борту и наблюдал за погрузкой.

– Вот молодцы! – сказал он путешественникам. – Две тысячи тонн за восемь часов! Ей-ей! И все это за один шиллинг для человека, на английские деньги. Да с песнями! Русские бы так работали…

– Леонтий Митрофанович, мы на берег собрались. У кого можно рубли на иены поменять?

– У судового казначея, – ответил лейтенант. – Но только не на иены, а на мексиканские доллары.

– Почему на мексиканские? – удивились приятели. – Дотуда как до луны. Мексика на другом берегу океана!

Лейтенант пожал плечами.

– Черт его знает… Но именно мексиканское серебро бойко тут ходит. И курс выгодный. Идите, меняйте и возвращайтесь сюда, я вызову вам фунэ.

Через двадцать минут, с карманами, набитыми крупнокалиберными монетами, друзья ступили на берег. На них тут же с криками накинулась целая толпа рикш. Лыков ошалел. Ездить на людях ему не хотелось. К тому же его схватили сразу за оба рукава и кричали в оба уха, норовя растащить на части. Таубе не растерялся, ткнул пальцем в ближайшего рикшу и приказал:

– Ты! Минами Яматэ!

Парень аж взвизгнул от радости и повел пассажиров к своей коляске. Не тут-то было! Другие рикши схватили его и не отпускали. Что делать? Вдруг из-за спины барона вышел коренастый белый мужчина и смачно плюнул жевательным табаком в лицо самому шумному из крикунов. Тот вспыхнул было, но сразу же отступил. Другие тоже разбежались, не дожидаясь оплеух. Белый поднял котелок и сказал (Виктор перевел его слова Алексею):

– С этими желтыми обезьянами иначе нельзя. Только строгость!

И ушел, помахивая тростью. Таубе недовольно скривился.

– Арабов-торговцев мы и сами с тобой учили в этом плавании – за жадность и наглость. Но японцев как-то не хочется. Не тот народ.

Рикша усадил седоков и рванул в гору.

– Куда мы едем? – спросил Алексей, крутя головой по сторонам.

– В Минами Яматэ. Западный пригород Нагасаки, там селятся европейцы.

Русский консул Василий Яковлевич Костылев жил в указанном районе в доме номер пять. Это был уютный одноэтажный особняк, обсаженный высокими туями. В сторону моря уходил большой сад, из глубины которого почему-то выглядывал Андреевский флаг.

– Там наш военно-морской госпиталь, – пояснил всезнающий барон. – Консульство прикупило по случаю земли. Теперь у них даже часовня есть!

Гости вручили свои визитные карты камердинеру-японцу и были проведены в кабинет консула. Костылев оказался сорокалетним бородачом с умными, немного ехидными глазами.

– Флигель-адъютант и камер-юнкер… – сказал он с усмешкой. – Что за придворно-свитский десант на Сахалин? Отродясь там таких не бывало! Уж не по моему ли рапорту, господа? Насчет беглых каторжных.

– Соблаговолите сначала надписать ваш прекрасный труд, – ответил Таубе, протягивая дипломату книгу. Лыков с изумлением прочел на обложке: «Очерки истории Японии».

– Вы везли ее из Петербурга? – польщенно улыбнулся Костылев. – Что ж, охотно!

Он расписался на шмуцтитуле и вернул книгу барону. Все трое сели. Таубе дал камердинеру выйти и сказал:

– Вы правы в части Алексея Николаевича. Он едет на Сахалин временно заместить должность начальника Корсаковского округа. Но имеет тайное поручение от МВД разобраться с побегами. А именно – выяснить, как наши «иваны» убегают в Японию и кто и зачем их здесь убивает.

– А вы, барон?

– Я просто выслуживаю полковничий ценз.

– Во всей империи не нашлось другой вакансии, кроме 4-го Восточно-Сибирского линейного батальона? – ухмыльнулся консул. – И это для любимца двух императоров?

Подполковник и бровью не повел, молча отхлебывая чай.

– Ну секрет так секрет. Что требуется от меня?

– Японскую часть загадки совсем невозможно разгадать? – спросил Алексей.

– Совсем. Русские корабли зимуют в Нагасаки уже тридцать лет. Был короткий перерыв в шестидесятых, когда эскадра уходила в Хакодате, но потом она снова вернулась сюда. Все отлажено: ремонт, бункеровка, отдых экипажей. Выстроены госпиталь, склады, мастерские, есть русская баня. Половина населения города понимает наш язык. Отличные отношения! Но это только внешняя сторона. Текущая жизнь, без политики. На самом деле правительство не спускает с нас глаз. Здесь очень хорошая полиция, особенно тайная. И то, что не позволено знать иностранцу, он не узнает никогда.

– А население? – вставил Таубе.

– Население предупреждено.

– Даже так?

– Увы. Простые японцы настроены к нам благожелательно. Столько их кормится от обслуживания эскадры! Но общество очень закрытое и… дисциплинированное, скажем так. Когда пошла команда «молчать!», все ее дружно исполнили.

– То есть такая команда была? Это точные данные?

– Точнее не бывает.

– Выходит, – продолжил Алексей, – в дело об убитых каторжных замешано правительство? Иначе зачем такая скрытность?

– Я уже думал об этом, – нахмурился Костылев. – Казалось бы, для чего им наши кандальники? Своих хватает. Вот в Тако-Симских каменоломнях тысячи их машут кайлом. Но в части секретности вы правы. Следствие об убийстве троих русских закрыто без объяснения причин. Мои попытки что-то узнать натыкаются словно бы на каменную стену. Слуга уволился, а потом и совсем пропал. Негативы разбили. Начальник полиции велел меня не принимать. Это самое характерное: чтобы японский чиновник не принимал иностранного дипломата! Такую команду могли дать только из Токио. Значит, власть не хочет, чтобы мы что-то узнали. Мы и не узнаем…

– Чем вы это объясняете? – спросил Лыков. – Не может же сама власть быть как-то связана с убийством наших каторжников?

– Нет, конечно, – согласно кивнул коллежский советник. – Я думал об этом. Объяснение лишь одно: тут замешана якудза.

– Чем вы это объясняете? – спросил Лыков. – Не может же сама власть быть как-то связана с убийством наших каторжников?

– Нет, конечно, – согласно кивнул коллежский советник. – Я думал об этом. Объяснение лишь одно: тут замешана якудза.

– Якудза? – заинтересованно воскликнул барон. – Может быть, может быть… И это все объясняет, вы правы. Японцы стыдятся, что подобное есть в их стране, и пытаются замолчать. Скрыть от иностранцев сам факт существования подобного института.

– Объясните, господа, что за институт? – взмолился Алексей. – Какая такая… как ее?

– Слово «якудза» означает преступную организацию, сообщество, – сказал консул. – Или семью, как выражаются, например, в Италии. Состоит из трех слов: я – число восемь, ку – девять и дза – три. Это комбинация карт, которая в игре ойтё-кабу дает проигрыш. Еще эта комбинация называется «свиньей», поскольку означает немедленный и окончательный крах. Вот бакуто – игроки в нее – и взяли себе такое название. В смысле – изгои, пропащие люди. Те, кому нечего больше терять.

– Ага, – сообразил Лыков. – Как те же абреки на Кавказе! Ведь абрек означает «проклятый Богом». Но игра в карты еще не преступление.

– Да, – согласился Костылев. – Однако упомянутая мною ойтё-кабу – особенная. Она притягивала именно сброд, авантюристов. Людей без чести и совести. И скоро игроков в нее в народе начали отождествлять с преступниками. Слово якудза означало сперва бесполезную вещь, затем – бесполезного человека. Грань стиралась, и в конце концов уголовные приняли это имя на себя. Так и повелось… Якудзе сотни лет, но о ней никто ничего не знает. Даже полиция. Это тайна за семью печатями. И барон правильно меня понял: правительство стыдится столь позорного явления. Если здешние «иваны» договорились с нашими, например, о доставке их сюда, то эту тайну не раскрыть. Секрет похлеще любых масонов!

– Василий Яковлевич, – опять заговорил Таубе. – Пока мы плыли, услышали одну историю, очень схожую с вашей. В русском ресторане в Нагасаки служил беглый русский каторжный по фамилии Переверзев. Его узнал доктор из Тымовской военной команды. Узнал, окликнул, Переверзев убежал – и на другой день был найден мертвым. Это случилось в прошлом году.

– Так-так-так… – повеселел консул. – В русском ресторане? В Нагасаки всего два таких ресторана. Точнее, в пригородной деревне Инаса. Поехали туда!

У дипломата был собственный выезд. Когда экипаж тронулся, мелькнуло разочарованное лицо рикши – он караулил своих пассажиров… А Костылев принялся рассказывать:

– В 1858 году на фрегате «Аскольд», стоящем в Нагасаки, вспыхнула малярия и поразила почти весь экипаж поголовно. Людей перевезли в пустующий языческий храм Госиндзи и принялись лечить. Это на восточной оконечности акватории. Многие померли, и их похоронили на старом португальском кладбище. Теперь его называют «Аскольдова могила»… А внизу, под храмом, деревня Инаса. При ней собственная бухта. И так вышло, что это место стало пристанищем для русских кораблей. Инасу прозвали Русской деревней. С тех пор много воды утекло. Бухта обмелела и уже не может служить стоянкой. Госпиталь переехал на запад, в Минами Яматэ. Но в Инасе осталась удивительная женщина, ее зовут Омати-сан – «приемная мать» русского флота. К ней мы и едем.

– Приемная мать? В каком смысле? – удивились путешественники.

– Объясню. Владивосток – замерзающий порт, и всю зиму корабли Тихоокеанской эскадры стоят в Нагасаки. А на кораблях – живые люди! Много молодежи. Жалованье они получают усиленное, как находящиеся в заграничном походе. А здешние проститутки-юдзё через одну больны сифилисом. Как быть? Денег полны карманы, и дел никаких. Не только молодежи, а и офицеру в возрасте и с положением тоже нужна женщина. Желательно чистая и ласковая. И Омати-сан решила эту проблему. Она стала сводней, которая подбирает нашим морякам временных жен. И сдает в аренду.

– В аренду? – хмыкнул Лыков. – Живого человека?

– Именно так. Снять дом стоит двадцать иен в месяц, а женщину – сорок. Всего шестьдесят иен, или на русские деньги пятьдесят рублей. От офицера требуется содержать свою временную жену, делать ей время от времени подарки и не обижать.

– И как получается?

– Да замечательно получается. Все довольны! Какой-нибудь мичманок приходит с корабля, а его ждет уютный бумажный дом и всегда приветливая супруга. В России такого не сыскать! Разумеется, рождаются и дети. В отношении их у господ офицеров нет никаких обязательств. Очень удобно.

– Выходит, женщины эти – своего рода конкубины, как было заведено в Древнем Риме? – сообразил Таубе.

– Именно так, барон. Совершенные конкубины, проживающие с мужчиной за деньги в открытой и длительной связи. Наши офицеры называют их, правда, иначе – мусуме. В переводе с японского – девушка. Все бы не так плохо: мусуме получают источник дохода, никто никого насильно не принуждает, отношения обычно складываются… приятельские. Но большинство девушек еще подростки! Им же не более тринадцати лет! В России за такое сожительство сажают в тюрьму. А здесь два года назад был великий князь Александр Михайлович, так и он завел себе мусумку!

– Вы начали про «мать» русского флота, – напомнил Алексей.

– Да. Мы едем к Омати-сан. Она и держит весь упомянутый конкубинат. С девушек сводня не берет ни копейки, а доход от флота получает другим путем. Омати-сан принадлежат единственная в деревне гостиница и оба русских ресторана: «Петербург» и «Владивосток». Есть еще темный трактир «Кронштадт», где наши матросы чистят морды британцам… Поэтому справки о каторжном поваре надо наводить именно у этой женщины.

Так за разговорами и приехали в Русскую деревню. Лыков глядел во все глаза. Настоящая Япония! Дома действительно чуть не из картонки. Вокруг незнакомая зелень; даже лягушки в маленьком прудике квакают по-иноземному. Сельская улица ничем не похожа на нашу. Вместо окон с двойными рамами – открытый прогал в стене. Все предъявлено стороннему взору. Ни заборов, ни палисадников, ни печных труб с вьющимся дымком. И куры не кудахчут… Кругом очень чисто, нигде не соринки. Прошли два наших матроса и свернули в хибарку. У той на двери висела доска с диковинным пояснением: «Всякая лавка». Чудеса…

Дом Омати-сан был самым большим и нарядным. Костылев зашел первым, разувшись при входе; сыщик и разведчик поступили так же. Миниатюрная девица провела их в комнату. Лыков разочарованно вздохнул. Обстановка вокруг была европейской и напоминала какие-нибудь «меблирашки» в Чите. Только гости уселись на венские стулья, как вошла хозяйка. Маленькая, лет пятидесяти, в кимоно и с веером в руках. Она приветливо кивнула консулу:

– Дзудорастуцуйтэ, Басирии Якобурэуччи! Куто это су вами?

– Здравствуйте, Омати-сан. Это господа Таубе и Лыков, они приплыли сегодня на «Петербурге».

Японка молча поклонилась гостям.

– Их очень интересует судьба одного из ваших поваров, – продолжил Костылев. – Господа не знают, в каком из двух ресторанов он служил. Его фамилия Переверзев.

В лице Омати-сан что-то дрогнуло. Она быстро повернулась к русским спиной, сделал шаг к дверям. Потом остановилась и бросила через плечо:

– У меня никогуда нэ быро такобо повара! Я пурохо сэбя чуфусутуфую, пуридзитэ поджарусута бу сурэдусчии расу.

– У меня никогда не было такого повара, – бесстрастно перевел эту абракадабру консул. – Я плохо себя чувствую, приходите, пожалуйста, в следующий раз.

Японка почти бегом удалилась из гостиной. Костылев хмыкнул и пошел обуваться. На улице, перед тем как сесть в коляску, он воскликнул в сердцах:

– Ну, сами все видали!

– Да, Василий Яковлевич, вы, очевидно, правы, – ответил Лыков. – Какое уж тут расследование. Я попробую с другого конца, с сахалинского. За попытку спасибо!

Консул отвез путешественников в русскую баню, которая располагалась под окнами гостиницы «Нева». Гостиница принадлежала все той же Омати-сан, но баней владела Тихоокеанская эскадра. В ней как раз мылась команда канонерской лодки «Тунгуз». Узнав, что двое соотечественников уже тридцать семь дней не видели пара, моряки гостеприимно пустили их погреться. Чистые и умиротворенные, Таубе и Лыков заглянули на русское кладбище. Тремя террасами оно спускалось по склону горы к морю. Аккуратно, ухожено, всюду цветы, кипарисы с пальмами и соснами… Путешественники насчитали семнадцать могил моряков со злосчастного «Аскольда». Захоронений было много; машинные содержатели чередовались со старшими офицерами. Обнаружилась могила кавторанга Миллера, командира крейсера «Джигит». Даже капитаны, вершители судеб всего корабля, и те умирали в Нагасаки… На плитах встречались названия всех русских судов, когда-либо стоявших здесь: «Ермак», «Рында», «Дмитрий Донской», «Разбойник», «Витязь», «Изумруд»… Друзья вернулись в свою каюту притихшие. Смерть на чужбине вдвойне печальна. Близкая рука не положит цветы, и никто не придет в родительскую субботу. Лыкову очень захотелось домой, обнять Вареньку и сыновей. Но в борт парохода била волна Восточно-Китайского моря.

Глава 5. Сахалин

Последний отрезок пути оказался самым беспокойным. В Восточном проходе Корейского пролива тюремный пароход попал в сильный шторм. Кое-как он проскочил в бухту Симоносеки и отсиживался в ней два дня. Наконец погода наладилась. «Петербург» резво побежал по Японскому морю, но уже через сутки угодил в новый шторм. Опытный капитан учуял его заранее и успел укрыться в Ниигате. Три дня пароход простоял на всех якорях, на сильной качке. Буфет опустел. Выворачивало даже моряков. Но Лыков и Таубе держались молодцами: ели за двоих и шлялись по палубе. Стих и этот ураган. Корабль опять взял курс на норд. В море стали попадаться киты – парами, как благоверные супруги. По правому борту мелькнул и пропал остров Ребун. Теперь пароход отделял от Сахалина только пролив Лаперуза.

Когда стемнело, лейтенант Степура-Сердюков приказал удвоить посты на трюмной палубе. Сергей Иванович пояснил своим попутчикам:

– И правильно делает! В последнюю ночь перед Сахалином внизу черт-те что творится! Все арестанты впадают в безумие. Разом! До утра пляшут и поют, бьются в судорогах, дерутся… Некоторые голову об стену разбивают. Обязательно и водки достанут, чтобы напиться в смерть. Я раз видел и больше не хочу. Полтыщи сумасшедших! Могут и на конвой броситься. Потому – страшно им… боятся Мертвого острова…

Так оно и случилось. В полночь Лыков вышел на палубу и пробрался к вентиляционной трубе. Из трюма доносился сплошной непрерывный нечеловеческий вой. Люди пели, кричали, матерились, плясали и дрались – все сразу. С тяжелым сердцем сыщик вернулся в каюту.

Утром барон растолкал его и сказал только одно слово:

– Сахалин.

Они надели шинели и вышли на палубу. Таубе уже обмундировался по форме: заграница кончилась. Лыков остался в партикулярном.

Было ясно. По левой скуле корабля виднелась острая зубчатая скала вытянутой формы, едва торчащая из воды. Вся она была усеяна какими-то валунами.

– Камень Опасности, – пояснил хмурый Бирингтон. – Сегодня он нам представился! А часто только буруны над ним указывают место. Самое же страшное, когда прилив и штиль. Не видно даже бурунов. Сколько кораблей здесь погибло…

– А что там за пятна? – спросил Лыков. – Ой! Шевелятся!

– Сивучи. Местные тюлени.

Верстах в пятнадцати позади Камня Опасности полого подымался из воды берег. Огромная безлесная гора, вся ярко-изумрудная от травы, а на плоской макушке ее – маяк из красного кирпича.

– Мыс Крильон. Мы входим в залив Анива, господа. Через три часа бросим якорь напротив Корсаковского поста.

«Петербург», пройдя малым ходом опасное место, снова разогнался. Открылся огромный – верст до ста в диаметре – залив. Два его мыса, будто гигантские загребущие руки, распахивали объятья новичкам. В середине виднелась бухточка, а над ней по горе поднималась одинокая улица. Когда пароход подошел ближе, выяснилось, что улица эта самая обычная, как в любом уездном городе. В конце ее возвышался церковный купол. Это и был Корсаковск. Он производил с моря вид умилительно-ободряющий. Не так страшен этот Сахалин, словно говорил город. И тут люди живут!

Залив под горой называется бухта Лососей, а мыс вдали справа – мыс Анива, пояснил тот же Бирингтон. Еще он рассказал, что стоянка здесь продлится не меньше трех дней. Нужно свезти на берег груз, а это дело небыстрое. Из арестантов на сушу никто не сойдет, так и будут сидеть в трюме. По положению, все поступившие в каторгу сначала должны прибыть в столицу острова Александровский пост. Там их ждет карантин, а потом распределение между тремя здешними округами. И только те, кому назначен будет Корсаковский округ, вернутся сюда.

Рассказав все это, мичман ушел в рубку. А Лыков с Таубе, поглядев на быстро приближающийся берег, отправились в каюту совещаться. Вопрос был в том, как им встретить корсаковцев. Таубе являлся прямым начальником здешнего ротного командира. Алексей же по статусу – первое лицо на всем Южном Сахалине. Ясно, что местная аристократия уже стоит на пристани и ждет, когда можно будет представиться новому начальству. Однако для вступления в должности друзьям необходимо было сначала самим представиться – генералу Кононовичу. А для этого следовало прибыть в Александровск. Получалось, что сегодняшнее знакомство предварительное и неофициальное. Посему Таубе надел обыкновенный мундир со старшими орденами. Лыков же вообще отказался от формы, чтобы подчеркнуть частный характер встречи. Он только продел в пройму сюртука георгиевскую ленту.

«Петербург» медленно сбавлял ход. Наконец он затрясся всем корпусом и остановился. С грохотом полетели по клюзам якоря. Машина в чреве парохода сбрасывала обороты. Стало непривычно тихо, и сделалось заметно, как сильно дует ветер. Послышался рык капитана:

– Принять катер по правому борту!

– Пойдем в салон, – сказал барону Алексей. Он был собран и чуть взволнован. Сейчас гурьбой явятся его новые подданные. В свои тридцать два года, много уже испытав, сыщик никогда не руководил всерьез. Всегда в подчиненной роли, на помочах… И вот здесь, на краю света, выпала участь. Что за люди достались ему в команду? Лыков решил для себя, что будет равняться на Благово, и немного успокоился.

Они стояли посреди салона и ждали. Швартовка катера затягивалась. Но вот послышались шаги множества ног, дверь распахнулась, и вошли сразу человек десять. Люди разделились на две неравные части. Трое офицеров – капитан и два поручика – вытянулись перед Таубе. Остальные домаршировали до Лыкова и остановились. Тот сделал важное лицо (нарочно учился). Вперед выступил мужчина средних лет, щекастый, с юркими глазами.

– Ваше высокоблагородие! Разрешите представиться по случаю вашего прибытия! Временно исправляющий должность начальника Корсаковского округа, помощник начальника, титулярный советник Ялозо.

– Как вас по имени-отчеству?

– Фома Каликстович, ваше высокоблагородие.

Ялозо глядел молодцом, но каким-то фальшивым.

– Рад знакомству, Фома Каликстович. Называйте меня Алексей Николаевич. Это ко всем относится, господа! До моего представления генералу я вам еще не начальник, сами понимаете. Поэтому и позволил себе встретить вас в партикулярном.

Сахалинцы все были в мундирах, поверх которых они набросили прорезиненные плащи.

– Познакомьте меня с кадром, Фома Каликстович.

– Слушаюсь! Значит, так…

Но тут Лыков улыбнулся и первым протянул руку высокому краснолицему господину с петлицами надворного советника.

– Здравствуйте, Виктор Васильевич! Мы встречались у градоначальника, помните?

Явно польщенный, тот пожал руку и назвался:

– Смотритель Корсаковской тюрьмы майор Шелькинг.

Шелькинг служил участковым приставом в петербургской полиции в чине майора. Но генерал Грессер [26]невзлюбил его, и пристав вынужден был уйти в тюремное ведомство. Его перевели в гражданскую службу. Лыков и Шелькинг были в столице поверхностно знакомы. Алексей отметил про себя, что смотритель назвался не надворным советником, а майором, хотя этот чин уже пять лет как был упразднен. Тоже нашелся вояка…

Следующим подошел плечистый мужчина с обветренным грубым лицом:

– Помощник смотрителя Акула-Кулак.

– Что, простите? – не понял сыщик.

– Фамилия такая, ваше высокоблагородие, – пробурчал детина, смущаясь. Но Шелькинг поддержал своего помощника:

– Правильная фамилия! Арестанты его сильно боятся. Чуть что – сразу в мордофон!

– Ясно, – нахмурился Лыков. Протянул руку, и Акула вцепился в нее так, словно пытался оторвать. Что же он с каторжными творит, если собственное начальство готов изувечить?

Вперед выступил молодой мужчина с располагающим лицом, худощавый и вроде бы интеллигентный. Он прятал свой несерьезный возраст под окладистой бородой.

– Секретарь полицейского управления коллежский регистратор Фельдман Степан Алексеевич.

«Вот с этим мы, наверно, сработаемся», – подумал Лыков, пожимая ему руку.

– Младший врач окружного лазарета Пагануцци Владимир Сальваторович, – бочком подступил толстяк с эспаньолкой и добрыми, немного наивными глазами. Он был не причесан и даже, кажется, не умыт.

Дальше подошли еще два помощника смотрителя, бухгалтер полицейского управления и делопроизводитель. Последним представился жуликоватый дядька в золотом пенсне:

– Распорядитель Корсаковского отделения колонизационного фонда Полуянский Юстин Егорович. Не являясь подчиненным вашего высокоблагородия, счел, так сказать, своим долгом…

Чиновники отошли в сторону, и на их место заступили офицеры. Таубе представил Алексею ротного командира капитана Кусанова и двух полуротных.

– Младший врач окружного лазарета Пагануцци Владимир Сальваторович, – бочком подступил толстяк с эспаньолкой и добрыми, немного наивными глазами. Он был не причесан и даже, кажется, не умыт.

Дальше подошли еще два помощника смотрителя, бухгалтер полицейского управления и делопроизводитель. Последним представился жуликоватый дядька в золотом пенсне:

– Распорядитель Корсаковского отделения колонизационного фонда Полуянский Юстин Егорович. Не являясь подчиненным вашего высокоблагородия, счел, так сказать, своим долгом…

Чиновники отошли в сторону, и на их место заступили офицеры. Таубе представил Алексею ротного командира капитана Кусанова и двух полуротных.

На этом знакомство с кадром округа закончилось. Ялозо на правах старшего почтительно поинтересовался у Лыкова:

– Изволите поглядеть городок? Ваш экипаж ожидает на пристани.

Сыщик чуть было не согласился, но вовремя заметил лейтенанта Степуру. Тот из-за спины чиновников подавал ему какие-то знаки.

– Минуту…

Он подошел к старшему помощнику. Степура кивнул на полуоткрытую дверь буфета и красноречиво щелкнул себя пальцем по горлу.

– Господа! – объявил Лыков. – Мы предварительно познакомились. А теперь пароходное начальство приглашает вас угоститься.

Лица сахалинцев сразу приобрели мечтательно-одобрительное выражение. Словно школьники, дождавшиеся перемены, они гурьбой ринулись в буфет. Там к их приходу уже все было готово. На табльдоте красовались бутылки с водкой и рябиновой настойкой. Их окружали нарезанный кусками поросенок, холодная осетрина, горячая ветчина, жареная стерлядь, балык… Особняком стояло большое блюдо паюсной икры на подушке изо льда. На нее островитяне накинулись в первую очередь.

– Ах! С осени не ел родимую! – с набитым ртом прорычал Шелькинг. Следом нацелился Акула-Кулак, но его бесцеремонно оттер Ялозо. Тут через его плечо вытянул руку капитан Кусанов и схватил тарелку. Ялозо взялся за свой край, но к капитану присоединились поручики, и в итоге армия победила… За спинами других застенчивый Фельдман кротко дожидался своей очереди.

– А вы почему не угощаетесь? – спросил Лыков поощрительно.

– Я утром кушал… не хочется…

– Так давайте со мной по рюмочке!

Степан Алексеевич замешкался, но Ялозо сзади хлопнул его по плечу:

– Раз начальство велит, надо пить!

– Вы не употребляете водку? – догадался надворный советник.

– Стараюсь, ваше…

– Алексей Николаевич, – мягко поправил его Лыков.

– …Алексей Николаевич. Здесь только начни – и мигом осахалинишься. Боюсь.

Тут налетели сразу трое: Шелькинг, Ялозо и Кулак. Фома Каликстович заявил, обнаружив неожиданное знакомство с трудами Гоголя:

– Не любишь нас, черненьких? Тебе все беленьких подавай? Эх, Степан! А ведь твой батька смотрителем был. Настоящий сахалинец! под нарой вырос… А ты? Брезгуешь нашим братом!

«Майор» хотел что-то добавить, но Лыков вполголоса приказал:

– Отставить!

Чиновники тотчас вытянулись во фрунт.

– Степан Алексеевич, подготовьте мне доклад об обстановке в округе. Я вернусь от генерала и заслушаю. Нам с вами придется много работать вместе.

– Слушаюсь! – отчеканил повеселевший секретарь. Его противники тут же отвернулись и начали молча разливать водку.

Сзади кто-то осторожно тронул Лыкова за плечо. Это оказался капитан «Петербурга».

– Господин Лыков! Можно вас на два слова?

Они вышли из буфета, и капитан сказал:

– Мы всегда угощаем здешних чиновников на счет Добровольного флота. От них зависит, сколько дать каторжных под разгрузку. А то могут и неделю проваландаться, если не подмазать… Но поскольку у нас на борту сейчас сам начальник округа… Вы не могли бы распорядиться?

Лыков кивнул и просунул голову в помещение буфета. Тотчас все, кроме военных, повернулись к нему. Алексей пальцем поманил Ялозо. Титулярный советник отставил рюмку и подбежал.

– Фома Каликстович, надо помочь команде корабля разгрузиться. Немедленно!

– Слушаюсь! Акула, ко мне!

Несмотря на все старания каторжных, разгрузка парохода заняла трое суток. Единственный паровой катер таскал взад-вперед на буксире единственную баржу… Лыков и Таубе прошлись по Корсаковску, залезли на Брусничные горы, съездили даже на маяк. Внизу на камнях ржавели останки корпуса «Костромы», разбившейся два года назад. Рядом ползали сивучи и нерпы. На воде сидело бесчисленное множество птиц. В воздухе же их почему-то не было ни одной. Смотритель маяка, отставной кочегарный унтер-офицер, напоил гостей чаем. Он ходил с револьвером, а в его домике в углу стояла заряженная бердана. На вопрос, зачем такие предосторожности, старик ответил: здесь по-другому нельзя. И рассказал, что в восемьдесят пятом на маяк напали беглые. Убили смотрителя ближайшего поселения, а матроса при маяке сбросили со скалы. Живым.

Дни стоянки тянулись скучно. В крохотном городишке некуда было пойти. Вступить в исполнение своих обязанностей Лыков пока не мог. Его подчиненные старались угодить начальнику и перегибали палку. Особенно усердствовал Ялозо. Разговор шел на казенной квартире начальника округа. Фома Каликстович патетически воздел руки и воскликнул:

– Только скажите – все переделаем! Под ваш вкус. Хотите, японским шелком стены обобьем? Одно ваше слово…

– А средства на это предусмотрены?

Помощник начальника подобострастно хихикнул:

– Средства? Средства в нашей власти! Ежели уметь жить, можно в золоте купаться с вашей-то должностью.

– Пока оставьте как есть, а потом обсудим.

Лыков и Таубе столовались на пароходе, отказавшись объедать корсаковцев. Те, однако, наведывались каждый день, чтобы приложиться к буфету. Ялозо прислал на корабль бочонок красной икры. Алексей впервые отведал этот диковинный для обычного россиянина продукт. Хуже паюсной, конечно, но сгодится…

Еще сыщик повсюду вынюхивал «японский след». Понимал, что это смешно, но искал. В частности, высматривал в толпе жителей Страны восходящего солнца. В первый же день им с Виктором попалась на улице целая дюжина таковых.

– Гляди! Их тут много…

Барон усмехнулся:

– Кого их? Это корейцы.

– Как ты узнал?

– По характерным расовым признакам.

– Вон еще идут. А эти кто?

– Эти китайцы, а двое слева – айны.

– Черт. А японцев нет?

– Ни одного.

Лыков поскучнел. Подполковник хлопнул его по плечу:

– Не кручинься. Займешь должность – все твои будут!

На четвертый день «Петербург» выбрал якорь. Оставался последний отрезок в четыреста верст, до столицы Сахалина. Каторжные опять запели, но уже без истерики. В сумерках Алексей вышел на палубу. Опершись на леер, там стоял Фомин и молча смотрел на черную полосу по правому борту. Огонек папиросы освещал его лицо – мрачное, почти отчаянное.

– Что случилось, Карп Иваныч?

Губернский секретарь вздохнул и швырнул окурок в Татарский пролив.

– Сахалин! Будь он неладен… Как представлю, что опять в три часа поутру раскомандировка, а вокруг только каторжные рожи… Хоть стреляйся! Отвык я, Алексей Николаич, за отпуск. Придется сызнова привыкать.

– Долго вам еще лямку эту тянуть?

– Три года осталось. Выйду на пенсион – и в Холмогоры! Вот тогда заживу по-людски.

– Вы земляк Ломоносову?

– Нет, что вы! Я балаковский. Знаете такое место на Волге?

– А то! Я же сам нижегородец. Но почему тогда Холмогоры?

Фомин через силу улыбнулся.

– Все покидающие Сахалин берут местом пребывания Холмогоры. На бумаге. Потому как дотуда самые большие прогонные. Тысяча триста целковых на переезд! А я за четыреста рублей доберусь до своего Балакова и сразу же куплю домик. С видом на Волгу… Окуней стану ловить… Эх!

Фомин ушел, а Лыков еще какое-то время постоял на палубе. Суровый берег настраивал его на минорный лад. Что-то здесь будет? Как сложится? Мертвый остров, остров-тюрьма. Как тут вообще живут люди?

Утром 6 июня Лыков и Таубе, оба взволнованные, вышли на палубу. Пятьдесят пять дней путешествия позади! Прибыли. Панорама Сахалина медленно надвигалась на них. В версте от берега «Петербург» встал на якоря. От пристани отвалили сразу три катера. Два тащили баржу, а один шел налегке.

Друзей окликнул капитан. Он был в кожаной «шведке», из-под которой выглядывал парадный мундир.

– Вы к генералу? Я с вами!

Так втроем и сели в катер. Лыков, не переставая, вертел головой. Вот он, Александровский пост! Справа по борту красовались три живописных скалы, называемые Три брата. За ними – громада мыса Жонкьер с маяком наверху. В подошве мыса чернела какая-то огромная дыра. Рудник, что ли, выкопали? Но капитан пояснил, что это тоннель. Дурацкое, никому не нужное сооружение… По форме гора, образующая мыс, немного напоминала крымский Аю-Даг. Целый ряд высоких холмов уходил на юг. За ними – Алексей помнил это – прячется залив Дуэ и бывшая сахалинская столица. Там угольные копи и Воеводская падь с кандальной тюрьмой. В этой тюрьме собраны самые страшные и отчаянные узники острова. И порядки там самые жестокие. Потому, наверное, и побегов больше всего происходит именно из Воеводской тюрьмы.

Налево, на север, удалялись более пологие мысы. Их перспектива была даже красива. А прямо перед приезжими раскинулась обширная долина, окольцованная горами. Посреди долины текла река. Перед самым морем она делала резкий поворот к северу и впадала в залив, образуя длинную песчаную косу. Позади пристани с карантинными бараками виднелась слобода, а в полуверсте за ней, на холмах – Александровский пост. Чистый и уютный городок, много больше Корсаковска. На первый взгляд в нем не было ничего зловещего: дома как дома, и храм стоит как полагается… Но кучер тарантаса на пристани, сняв шапку, обнаружил наполовину выбритую голову. И вся толпа сделала то же самое, как только «благородия» сошли на берег.

– Изволите садиться, вашества! – густым басом сказал кучер. – Их превосходительство ждут.

Они уселись в объемистую коляску и поехали в город. Вдоль речки шло образцовое шоссе. Параллельно ему тянулись рельсы, по которым каторжные толкали к морю пустые вагонетки. Капитан «Петербурга» объяснил:

– Речка называется по карте Александровкой, а в народе – Дуйкой. Селение, что мы сейчас проезжаем, тоже Александровка. Сам город на правом берегу, а здесь, на левом, склады, паровая мельница с лесопильней и Солдатская слобода.

Коляска поднялась в гору и выехала на обширную площадь. На первом плане стояла новенькая тюрьма. Справа и слева от нее, образовывая стороны прямоугольника, тянулись казенные дома. Капитан стал их называть: полицейское управление, почтово-телеграфная контора, военный лазарет, окружной госпиталь, батальонный штаб, квартира начальника округа, лавка колонизационного фонда, переводная контора… Позади тюрьмы угадывались казармы. В одном углу площади стоял православный храм, в другом – леса строящейся мечети. Всезнающий моряк пояснил, что мечеть за свой счет возводит мулла из поселенцев.

Все казенные строения в городе были деревянные, но добротные, крытые железом и выкрашенные охрой. Немощеную площадь окаймляли деревянные тротуары. Народу на улице было немного, в основном каторжные в арестантских азямах. Часто встречались солдаты в высоких черных папахах, и иногда – озабоченные чиновники.

Кучер остановился перед большим одноэтажным домом затейливой архитектуры, с часовым у входа. Капитан «Петербурга» на правах бывалого человека повел своих пассажиров внутрь. В приемной гости сбросили шинели. Несколько чиновников ахнули вполголоса. От орденов вошедших, казалось, исходило свечение… Секретарь пошел докладывать. Через минуту появился генерал.

– Здравствуйте, господа! Я вас уже заждался.

Кононович оказался сухощавым брюнетом среднего роста, с высоким лбом и кустистой бородою с проседью. На казачьем чекмене – Владимир третьей степени. Глаза у начальника острова были живые и пытливые. Начал он с капитана, которого отпустил через пять минут. Моряк доставил какой-то частный груз и желал получить за него расчет. Отослав его в канцелярию, Кононович обратился к гостям:

– Теперь я в вашем распоряжении. У господина подполковника свое обширное хозяйство, в полторы тысячи душ. Не смею вас поэтому задерживать, барон, но жду к обеду. Обед у нас в два пополудни.

– Благодарю, ваше превосходительство.

– Для вас – Владимир Осипович.

– Спасибо. Тогда не прощаюсь. Честь имею!

Таубе ушел. Алексей остался с генералом один на один, но тот сказал:

– Я позову сейчас своего помощника статского советника Гизберт-Студницкого и начальника здешнего округа коллежского советника Таскина.

– Но, ваше превосходительство, – попробовал возразить Лыков, – секретная часть моей командировки должна быть известна только вам!

– Я полностью доверяю Бенедикту Станиславовичу и Ивану Сергеевичу, – отрезал генерал. – Кроме того, ввиду моей большой занятости я не смогу опекать вас лично!

– Слушаюсь, – ответил Алексей, мысленно ставя Кононовичу минус.

Вошли два господина. Один представительный, с нафиксатуренными усами – сразу видно, что поляк. Другой – русак с усталым недовольным лицом, явно себе на уме.

Гизберт-Студницкий немедля перешел к делу.

– Пока вы плыли, мы провели свое расследование. И правда, на поверку оказалось, что все трое найденных в Японии каторжных находятся в бегах. А по отчетам были под замком.

– Как смотрители это объяснили? – задал Лыков давно интересовавший его вопрос.

Сахалинское начальство разом скривилось. Таскин, смущаясь, пояснил:

– Воеводский смотритель тут же заболел, выехал во Владивосток на лечение и оттуда прислал прошение об отставке.

– А кто отпустил его с острова до окончания расследования?

– Я, – признался Кононович. – Ну хворает человек… Обещал: туда-обратно, показаться специалисту. Показался, сукин сын! Кто знал, что он такой?

– Ясно. Из Воеводской тюрьмы бежали Щетинкин и Язев. Большой Со… Рафаил Осипов исчез из Рыковской тюрьмы. Что говорит тамошний смотритель?

– Там начальником Ливин. Даровитый, из числа лучших. Но строгий дисциплинатор. Иногда даже чересчур. Зато в Рыковском всегда порядок. Учтите, что я Ливина в обиду не дам!

– Ваше превосходительство. Я приехал сюда не с целью кого-то обижать. Снимать с должности, наказывать – у меня и полномочий таких нет. Я расследую преступление.

– Сами не снимете, так Врасскому нажалуетесь! – отмахнулся начальник острова. – А у меня и без того служить некому! Ливин действительно на своем месте. И на старуху бывает проруха. Особенно при состоянии нашей отчетности.

– А что отчетность? – насторожился Лыков.

– За 1886 год отсутствует полностью, – пояснил Гизберт-Студницкий. – Съедена мышами.

– И копий не осталось?

– Никаких.

– Целый год не отражен в бумагах?

– Да. Еще бы не было от этого путаницы…

И поляк добавил со злорадством:

– А ни Владимира Осиповича, ни меня на Сахалине тогда не было!

Лыков сразу все понял. При открывшихся обстоятельствах поиск виновных терял смысл.

– Хорошо. Если мы не знаем, как каторжные уклоняются от учета, надо провести сверку. В один день и час по всем тюрьмам.

Кононович с сомнением покачал головой.

– На острове шесть тысяч каторжных и около семи тысяч поселенцев из ссыльных. Как проверить всех одновременно? У меня не хватит людей! И за месяц не управимся. А сверка, растянутая на месяц, бесполезна.

– Надо организовать внезапную поверку списочного состава только кандальных тюрем, – возразил сыщик. – Самые опасные там. Их не так уж и много, надо полагать.

– Корсаковск мы не берем, вы там сами ищите, когда приедете, – заговорил Гизбер. – Да и связи с ним нет. А тут, в середине острова, три кандальных тюрьмы: Александровская, Воеводская и Рыковская. Общим числом в них около семи сотен арестантов.

– На их проверку сил хватит?

– На кандальных хватит, – согласился генерал. – Вы правы, господин надворный советник. Устроим-ка хорошую облаву! Я телеграфирую Ливину. Бенедикт Станиславович нагрянет в нашу. А вы с Иваном Сергеевичем с утра пораньше налетите на Воеводскую. Господин Таскин у нас Александровский лицей кончил, как сочинитель Пушкин, хе-хе… Образованный человек! Всему, что нужно, он вас научит; а вы слушайте бывалых-то людей. Ну, согласны? Так кандальные все разом и проверим. Сколько времени вам нужно, чтобы отдохнуть с дороги?

– Нисколько, ваше превосходительство. Все бока отлежал, пора и делом заняться. Хоть нынче ночью готов!

– Нет, вы еще не готовы. Даю вам два дня на ознакомление с инструкциями и циркулярами. Посидите в канцелярии, поглядите отчеты, ведомости… А на третьи сутки в бой. Иван Сергеевич будет вести поверку, а вы учитесь. Вопросы есть?

– Да. Одновременно с нами то же станет делать и Ливин в Рыковском, так?

– Так. Сами же выдвинули идею!

– Я о другом. Как вы намерены известить его об этой поверке?

– Обыкновенно, телеграфом.

– Я бы предложил письмом с нарочным. И человека выбрать понадежнее…

Кононович нахмурился:

– Вы опасаетесь?..

– Опасаюсь. Каторга внимательно следит за администрацией. Писаря все продажны. Телеграфистов тоже можно купить.

Генерал покосился на статского советника. Тот сказал:

– Господин Лыков прав. Я сам напишу и запечатаю письмо Ливину. У нас сегодня шестое июня? Девятого в три часа ночи производим одновременную облаву. Подробную: сравниваем статейные списки, ведомости урочных работ, отчеты по вещевому довольствию…

– И лазарет с околотками, – вставил Алексей.

– Да, и медицинскую часть полностью. Выстраиваем людей – и поименно!

– Только не голосом, – снова вмешался надворный советник. – В темноте обязательно кто-то крикнет «я» дважды. Пусть выходят из строя и встают в шеренгу напротив.

Кононович нахмурился:

– Вы опасаетесь?..

– Опасаюсь. Каторга внимательно следит за администрацией. Писаря все продажны. Телеграфистов тоже можно купить.

Генерал покосился на статского советника. Тот сказал:

– Господин Лыков прав. Я сам напишу и запечатаю письмо Ливину. У нас сегодня шестое июня? Девятого в три часа ночи производим одновременную облаву. Подробную: сравниваем статейные списки, ведомости урочных работ, отчеты по вещевому довольствию…

– И лазарет с околотками, – вставил Алексей.

– Да, и медицинскую часть полностью. Выстраиваем людей – и поименно!

– Только не голосом, – снова вмешался надворный советник. – В темноте обязательно кто-то крикнет «я» дважды. Пусть выходят из строя и встают в шеренгу напротив.

– Разумно! – хором согласились Таскин и Гизберт-Студницкий.

– Вот и договорились, – резюмировал генерал. – Господин Лыков! Я увидел сейчас, что вы человек… не без опыта. И ордена имеете хорошие. Опять же, единственный на Сахалине камер-юнкер, хе-хе! Давайте служить душа в душу. Называйте меня Владимир Осипыч.

– Благодарю. Я, знаете ли, не интриган. Тем более служить мне здесь всего три месяца…

– Вот-вот! Чего нам тут делить? Округ у вас самый лучший на Сахалине. Тепло, рыбы много… ягоды всякой… Одна беда – нет с ним никакой связи, только по морю. Сейчас все силы каторги брошены на проведение дороги из Рыковского в Корсаковск. Дошли пока лишь до Онора. Трудно! Дай Бог сделать хотя бы телеграфную просеку. Под ней пройдет вьючная тропа. А там, глядишь, и колесную дорогу родим… когда-нибудь. Но вы будете начальствовать у себя в округе как полноправный наместник! Поэтому и прошу вас, пока здесь, поработать в канцелярии. Чтобы полнее уяснить свои права и обязанности.

– Слушаюсь, Владимир Осипович. Я понимаю: неопытность может дорого обойтись. А кораблей за советом посылать не напасешься.

– Это верно! – дружно закивали сахалинцы. Обстановка в кабинете наладилась. Хозяева увидели, что столичный ревизор – человек разумный и важничать не собирается. Лыков решил воспользоваться минутой и спросил:

– Господа здешние старожилы! Мучает меня всю дорогу один вопрос. Как, по-вашему, беглые «иваны» попали на Японские острова? Значит ли это, что есть «цепочка»?

– Какая такая цепочка? – не понял Кононович.

– Сейчас поясню. Помните, в восемьдесят третьем году вскрылись большие злоупотребления в Нерчинском каторжном районе? Некий негодяй Свищев по прозвищу Бардадым держал в страхе все Забайкалье. Скупал ворованное золото, похищал и убивал людей… [27]

– Как же! – обрадовался генерал. – Знаменитый случай! Я тогда заведовал Карийской каторгой и все наблюдал вблизи. Из Петербурга приехал необыкновенно ловкий человек с секретным поручением. Причем – не знаю, как этому верить, – но чуть ли не по этапу, под видом арестанта! И переворошил все болото. А Бардадыма того просто шлепнул. Шуму было – до государя дошло!

– Этот человек из Петербурга был я.

– Вы?! – Кононович даже привстал. – Так это были вы… Секретный агент Департамента полиции, «демон»! Ну нет слов! Теперь я… понимаю, за что такие ордена дают в столь молодом возрасте. Знаете, мы тут все опасались…

– Что приедет камер-юнкер и наломает дров?

– Да. Уж вы без обиды…

– Не наломаю, – успокоил генерала Алексей. – А придворное звание мне, кстати, дали именно за тот случай. Но я начал говорить о цепочке. С чего тогда все началось? Департаменту стало известно, что петербургский преступный «король», некто Лобов, создал необычное предприятие. И назвал его «этапная цепочка». В главных пересылках от Москвы до Томска и при всех забайкальских каторжных тюрьмах у Лобова были заведены свои люди. Чаще всего писари в канцелярии. Они могли выправить любые бумаги и сопровождали важных беглецов из Сибири, передавая их с рук на руки. Словно бы по цепочке – отсюда и название. Побег совершался или для нужного человека, или за немалые деньги для любого желающего. Это предприятие мне и пришлось тогда разрушить. Так вот, нет ли у вас здесь сахалинской «цепочки»? Ведь как-то три «ивана» попали в Нагасаки!

Но сахалинцы догадку Лыкова не одобрили. Их соображения совпали с мыслями штабс-капитана Бисиркина. Для найма японской шхуны нужны большие деньги, и не бумажки, а золото. С прошлого года иностранные рыбаки должны платить за лов в сахалинских водах особый сбор – семь с половиной копеек за пуд добычи. Сбор взимается русскими золотыми монетами. Рыбакам приходится обменивать их во Владивостокской конторе государственного банка. Удовольствие это и дорогое, и хлопотное. Чтобы склонить японцев вместо рыбы заняться перевозкой беглых каторжников, нужно сильно переплатить. Где же сидельцы кандального отделения достанут столько благородного металла?

Кроме того, сами пути бегства представляются невозможными. С южного и западного берегов в Японию не переберешься. Мест, где корабль может пристать к берегу, мало, и все они под охраной. Голодный север еще менее вероятен. Остается только восточное побережье. Там теоретически можно встретить японскую шхуну, особенно во время хода рыбы. Но как беглые туда доберутся? Пешком нельзя. Больше шансов доплыть на лодке, по реке. Но даже если беглые выйдут к морю, что дальше? Все побережье населено гиляками, которые тут же поймают каторжан. Или убьют. За представленного беглеца администрация платит инородцам по три рубля за голову. И они охотно пополняют таким способом свой бюджет.

Сахалинские начальники завершили этот анализ следующим выводом: «иваны» могли попасть в Нагасаки только из Владивостока. Сначала они пересекли Татарский пролив, как поступают все. Потом пешком по тайге добрались до города. А там все просто. Во Владивостоке полно притонов, где сфабрикуют любые документы. И денег в долг «ивану» занять не проблема. Попробуй такому откажи!

Лыков обдумал услышанное и нехотя согласился. Уж очень логично. Да и люди опытные, знают, что говорят. Затейливая фантазия сыщика, что бегут прямо с Сахалина, что есть «цепочка», трещала по швам. Практика опровергала теорию. То, что представлялось логичным в столице, здесь, на месте, выглядело нелепо. Причем для всех, кто сведущ. Что ж… Секретная лыковская командировка оказалась бессмысленной. Послужит он тогда до сентября, когда вернется Белый. Снарядит в дорогу Буффаленка, поможет Виктору. И домой! Оно и к лучшему…

До обеда у генерала оставалось еще три часа. Таубе в гарнизоне. Чем себя занять?

Вспомнив о Буффаленке, Алексей решил, не теряя времени, определить его в свой округ. Операция военной разведки держалась в тайне от Кононовича. И хорошо, что так, – учитывая его страсть делиться секретами с окружением. Воспользовавшись беседой, Алексей испросил у генерала право самому отобрать арестантов из нынешнего сплава. А ему сообщить лишь квоту. Владимир Осипович посмеялся («кого получше хотите забрать?»), но согласие дал. И Лыков пошел в канцелярию. Там сыщик взял статейные списки прибывших на «Петербурге» и все три часа их изучал. Из 443 человек его округу доставались 140. Алексей честно забрал себе треть бессрочных, самых опасных. На остальные места назначил арестантов второго и третьего разрядов, исходя из принципа землячества. Человеку на каторге несладко, пусть хоть будет коротать ее в кругу своих. Между прочими Лыков внес в списки и немца Фридриха Гезе.

Закончив дела, он вернулся к генералу. Виктор уже сидел в приемной. Он представился той роте своего батальона, что стояла в Александровске. Познакомился с кадром управления войсками острова Сахалин. И заселился в квартиру. Оказалось, что это целые хоромы из восьми комнат. Одну из них барон отвел для друга и даже послал вестового на пароход за их багажом. Алексей шепотом доложил, как забрал в свой округ Буффаленка.

Ожидая, пока их позовут, Лыков и Таубе подслушали курьезный разговор. Повар спросил у Кононовича, выставлять ли на стол паюсную икру, что привез «Петербург». Генерал вполголоса ответил: нет. Эти только что приплыли, не успели еще соскучиться… оставь нам, сахалинцам.

Обед у начальника острова был сытный и простой. Мяса принесли немного: битки из говядины и суп из гуся. Рыбу представляли камбала и чевица. Лыков отведал экзотики: съел огромного морского рака и трепангу. Кроме хозяина и двух друзей, за стол сели капитан «Петербурга», Гизберт-Студницкий и священник отец Ираклий. Прислуживали два лакея из каторжных. Бенедикт Станиславович, не стесняясь их присутствием, пояснил Алексею, что оба присланы сюда за убийство. Так же, как и повар, сготовивший обед, и кучер, доставивший гостей с пристани. Такая вот сахалинская специфика.

После обеда, простившись с генералом, Лыков отправился заселяться. Дом батальонера стоял по другую сторону от храма. Он поразил сыщика богатством обстановки. Были даже акварий с рыбками и фисгармония. Умеют жить сахалинские командиры! Вещи с парохода уже доставили. Лыков переоделся в переходный костюм и пошел купить бритвенного мыла, а заодно и посмотреть городок. И был неприятно удивлен. Все встречные за двадцать шагов сходили с тротуара и снимали перед сыщиком шапки. Сидевшие на лавочке вставали. Так делали даже те, кто не походил на арестанта. Когда появился какой-то совсем молодой чиновник в фуражке с кокардой, ему оказали такие же почести.

После обеда, простившись с генералом, Лыков отправился заселяться. Дом батальонера стоял по другую сторону от храма. Он поразил сыщика богатством обстановки. Были даже акварий с рыбками и фисгармония. Умеют жить сахалинские командиры! Вещи с парохода уже доставили. Лыков переоделся в переходный костюм и пошел купить бритвенного мыла, а заодно и посмотреть городок. И был неприятно удивлен. Все встречные за двадцать шагов сходили с тротуара и снимали перед сыщиком шапки. Сидевшие на лавочке вставали. Так делали даже те, кто не походил на арестанта. Когда появился какой-то совсем молодой чиновник в фуражке с кокардой, ему оказали такие же почести.

Алексей не знал, как ему поступить. Он отвечал «здравствуйте» всем, кто обнажал перед ним голову. И один раз сам приподнял шляпу, когда ему встретился явный интеллигент. Но все равно «шапочный вопрос» давил. Сыщик решил поменьше гулять по сахалинской столице. Когда он уже возвращался домой, ему навстречу попалась партия кандальников. Звон их цепей вносил в сердце какое-то особенно заунывное настроение… Солдаты с суровыми лицами держали винтовки на изготовку. При виде «благородия» вся партия, как один человек, безо всякой команды сорвала бескозырки.

– Здорово, ребята! – вполголоса ответил сыщик и побыстрее убрался восвояси. А что же ждет его в Корсаковске, где он будет царь и бог?

До вечера Алексей просидел в своей комнате, не показывая на улицу носа. Уже в сумерках из казармы вернулся Виктор, и они вдвоем поужинали. Батальонного командира, как выяснилось, тоже обслуживали каторжные. Повар был из тифлисского ресторана и готовил прилично. Алексей умял еще три жареные трепанги, выпил полграфинчика водки и несколько успокоился. Черт с ним, с Сахалином! Свои порядки заводить глупо, буду жить по ихним, решил он. До осени потерплю и вернусь туда, где шапку передо мной будет ломать только дворник…

Друзья засиделись до полуночи, стараясь говорить о приятном. Наконец глаза стали слипаться, и они легли спать.

Глава 6. Новые беглецы

Два дня Лыков провел в канцелярии, зазубривая свои права и обязанности. Жил он у Таубе. Раз на минуту туда зашел Бисиркин – проститься. Ему пора было возвращаться в Рыковское. Договорились встретиться там как-нибудь, и штабс-капитан уехал.

На третий день, в два часа ночи, за Алексеем явилась пролетка. В ней сидел хмурый и невыспавшийся Таскин. На козлах возвышался огромный детина при винтовке и револьвере.

– Это Буянов, – пояснил Иван Сергеевич. – Выдающейся силы и смелости. Я без него по Сахалину не езжу.

В кромешной тьме пролетка двинулась куда-то на юг. Коллежский советник, зевая, продолжил:

– Воеводская тюрьма отсюда в семнадцати верстах. Дуэ был когда-то первой столицей острова. Но сейчас просто обычное селение. Рядом угольные копи, поэтому там две тюрьмы: кандальная и вольная. Все добывают уголь.

– Мы не опоздаем? Надо застигнуть их до рассвета.

– Успеем. Буянов тут все канавы знает. Где мы с ним только не бывали!

Их на пароме перевезли через Дуйку – у Таскина все оказалось приготовлено заранее. Мелькнули в темноте какие-то два огня и скрылись.

– Провиантские склады, – сообщил Иван Сергеевич. – В Дуэ есть две дороги. Одна вдоль моря, короткая. Но там надо ехать через тоннель в горе Жонкьер. Мы этот путь не любим, потому что, когда выбираешься из горы, приходится часть пути катить по отмели. Если прилив или сильный ветер – беда! Поэтому сделали вторую дорогу, через горы. Она много безопаснее.

– Значит, тоннель зря строили?

– Не совсем зря. На другой стороне мыса выходит из моря телеграфный кабель. Телеграфисты – вот те пользуются тоннелем. Еще там солеварня. А другие ездят в обход.

Помолчав, начальник округа добавил:

– Опять же надо было чем-то занять каторжных…

И выпускник Александровского лицея уныло выругался по матери…

Дальше ехали молча и даже успели подремать. Через час экипаж остановился перед высокими палями. Лыков и Таскин вышли. Их встретили двое. Один был в тужурке тюремного ведомства, другой – в офицерской шинели.

– Ваше высокоблагородие! – доложил первый. – К поверке все готово!

Таскин представил Лыкова местному начальству. Штабс-капитан Машинский возглавлял Дуйскую воинскую команду. Смотритель Фищев заменял своего предшественника, бежавшего во Владивосток. Не имея никакого чина, он управлял двумя тюрьмами (Дуйской и Воеводской), рудником и еще селением Дуэ. Такое несоответствие – и всего в семнадцати верстах от столицы. Что же творится на окраинах?

– Сколько человек под вашей рукой? – спросил Лыков.

Фищев стал загибать пальцы:

– В обеих тюрьмах общим счетом восемьсот каторжных. В Дуэ поселенцев триста душ… Воинская команда сто сорок… И в копях по вольному найму сто пятьдесят. Полторы тыщи выходит, ваше высокоблагородие!

– И как справляетесь?

– Бог грехами терпит…

Лыков заметил, что по периметру забора тюрьма окружена солдатами. Когда ворота распахнулись, выяснилось, что на дворе выставлен усиленный караул.

Собственно Воеводская тюрьма состоит из трех больших бараков и одного малого. Сюда присылают со всего Сахалина штрафников и рецидивистов. Здесь же содержатся те, кого за беспокойный характер приковали к тачке. Народ самый отчаянный. Теперь Лыкову предстояло проверить его на предмет наличия. Интересно, сколько тут встретится его, Алексея, знакомцев? За время службы сыщик арестовал несколько сот уголовных. Будучи «демоном», в притонах и на пересылках тоже знавал многих. Память у него феноменальная. Ну-ка, ну-ка…

Проверяющие вошли в первый корпус. Длинный коридор, в конце его чадит масляная лампа. Вонь невообразимая… По обеим сторонам двери, рядом с каждой табличка. Лыков подошел и едва разглядел в темноте: «Камера нумер один. Иван Непомнюзвать, бессрочный. Василий Концов, бессрочный. Полуект Федюнин, бессрочный» и так далее, всего двенадцать человек.

Надзиратель, со злым чугунным лицом, распахнул ближайшую дверь и заорал:

– Подъем! Выходи строиться!

– Чево орешь, околелый черт! – послышалось в ответ, а затем полетели и матюки. Но тюремщик уже шел к следующей двери. Не выдержав ужасного запаха, Алексей вернулся на двор. Следом за ним выскочило и остальное начальство.

– Как они этим дышат? – спросил сам себя Таскин, отплевываясь.

На тюремном плацу тем временем зажгли все четыре фонаря. Из бараков стали выползать люди. Раздраженные, невыспавшиеся, они выстраивались в шеренгу. Темно, холодно, промозгло… Каторжные стояли без шапок и мерзли на ветру. Алексей не выдержал и скомандовал:

– Шапки надеть!

Арестанты мигом накрыли головы и будто повеселели. Матерная брань сменилась приглушенным разговором. Кто это там такой добрый? Из новых – лицо незнакомое. Каторга любопытна, она все подмечает и истолковывает по-своему.

Фищев почтительно тронул Лыкова за рукав:

– Ваше высокоблагородие! Дозвольте начинать? А то на штрафы попадем.

– Какие штрафы?

Подошел начальник округа и пояснил:

– Штрафы владельцу копей. Угольные ломки сданы в аренду акционерному обществу «Сахалин». По договору, мы должны ежедневно командировать в общество четыреста рабочих. За каждого недопоставленного – рубль штрафу. Вот смотритель и опасается, что поверка затянется и…

– Иван Сергеевич, давайте сегодня наплюем на штрафы. Проверять будем тщательно, не глядя на часы. Иначе не имеет смысла.

– Наплюем так наплюем, – нехотя согласился Таскин. – С генерала, конечно, голову в Петербурге снимут за перерасход. Ну да не в первый раз…

Наконец все арестанты выстроились на дворе. К ним вышел Фищев со списками в руках. Старший надзиратель светил ему лампой. Лыков и Таскин стояли сбоку. Огромный Буянов занял позицию в затылок коллежскому советнику. Как бы невзначай он положил ручищу на кобуру…

– Аванезов Ашот!

– Я!

– Ко мне!

Подошел оборванец, придерживая кандалы руками. Смотритель тщательно сверил его приметы по спискам и кивнул в сторону:

– Вставай туда. Архипов Иван!

Шеренга враз загудела:

– Эвона што! Ай да поверка! Беглых ищуть!

– Архипов Иван! – повторил смотритель, повысив голос. – Ко мне!

Перекличка шла быстро. Лыков встал поближе к бумагам и читал их через плечо Фищева. Через несколько минут тюремщик выкрикнул:

– Збайков Иван!

Подошел рослый парень, и Алексей узнал его. Это был маз [28]дорогомиловских налетчиков Ванька Пан. Они встречались в Москве в восемьдесят третьем году. Лыков под своим именем, но в образе независимого человека, искал тогда двух убийц [29]. Когда личность была удостоверена и Пан перешел в новую шеренгу, сыщик обратился к Таскину:

– Иван Сергеевич! Я знаю вон того детину. А мне нужен денщик. Этот бы сгодился. Могу я забрать его с собой?

Коллежский советник заглянул в бумаги.

– Збайков? Но он же бессрочный!

– Полноте! А то ваш кучер не из таких! А лакеи? Переведите Збайкова в исправляющиеся и отдайте мне.

Таскин несколько секунд смотрел на Алексея, словно пытаясь понять, не шутит ли он. Потом рассмеялся.

– А вы ловкий человек, Алексей Николаевич! Ну хорошо. Если этот громила так вам приглянулся, берите.

И скомандовал смотрителю:

– Збайкова расковать, отвести в караульную. С вещами!

– И статейным списком, – добавил Алексей.

Фищев кивнул надзирателю, Ваньку Пана взяли из строя и увели; лицо у него сделалось растерянное.

Поверка продолжилась. Сыщик узнал еще одного знакомца – учетного [30]с московской Арженовки. Потом смотритель крикнул:

– Редькин Федул!

Подошел арестант с угреватым добродушным лицом. Фищев задрал ему левый рукав, обнаружил на предплечье родимое пятно размером с двухкопеечник и кивнул. Хотел уже отослать парня, но тут Лыков сказал вполголоса:

– Это не он.

– Но пятно сходится! – возразил смотритель. – И рост, и цвет волос!

– Подобрали по приметам, а пятно выжгли ляписом, – пояснил надворный советник. – Я сам арестовывал Редькина три года назад. Это не он.

– Вот и первая добыча! – рявкнул Таскин. – В карцер его!

Лже-Федула утащили, потчуя ножнами по спине. А вскоре вновь случилась заминка. Когда смотритель выкрикнул Садрутдинова, из толпы ответили, что он в лазарете.

– Тащи его сюда хоть замертво! – скомандовал Таскин. Надзиратель побежал в лазарет. Все – и триста арестантов, и начальство – стояли и ждали. Уже рассвело, потушили фонари. Изо рта у людей шел пар. Оставшиеся два десятка непроверенных сбились в кучу. Фищев стал что-то говорить, но начальник округа махнул на него рукой. Потом отобрал у смотрителя бумаги, поглядел в них и с многозначительной гримасой передал Лыкову. Тот пробежался глазами: однако! Бессрочная каторга за четыре убийства, два побега, особо опасный.

– Настоящий Редькин такой же, – сказал сыщик начальнику округа. – Только убийств больше – пять. Зверюга. Когда я его брал, он мне чуть палец не откусил, сволочь.

– Полагаете, татарина нет в лазарете?

– Конечно. Сбежали оба.

Догадка Алексея подтвердилась. Надзиратель, весь в мыле, вернулся и доложил, что Садрутдинова не нашли. Таскин с бранью накинулся на смотрителя и даже замахнулся кулаком. Тот стоял навытяжку и бормотал:

– Не могу знать, ваше высокоблагородие… Столько людей, а я один… Не могу знать…

Лыков понимал, что перед ним как приезжим разыгрывают спектакль и никто смотрителя не накажет. Когда коллежский советник наорался всласть, сыщик спросил штабс-капитана Машинского:

– Скажите, а куда здесь обычно бегут?

– В старые копи. В новых галереи пошире и народу много. А в старых есть такие места, куда никто не лазит. Опасно! Завалить может. Вот беглые и живут там неделями, а каторга им еду носит. Пока не уберутся на материк…

– Немедля туда! – скомандовал начальник округа. – Я им покажу материк! Оцепить все выходы и послать под землю команду!

Лыков с сомнением покачал головой.

– Мы не знаем, когда были совершены побеги. Может быть, месяц назад? И ребята уже давно на той стороне.

Штабс-капитан поддержал сыщика:

– Я солдат в старые копи не пошлю! Это значит погубить их за пустяк! Сначала укрепите своды, а потом приказывайте такое!

– Побег двух особо опасных для вас пустяк?! – взбеленился Таскин. – Они ведь на вашей совести, как старшего лица в карауле. Я немедленно доложу об этом генералу! Под суд пойдете!

– Как угодно, господин коллежский советник. На Сахалине ежегодно бежит пятьсот человек. Если за каждого под суд отдавать, с кем останетесь?

Штабс-капитан и коллежский советник повернулись друг к другу спиной, перепалка смолкла. Наконец Таскин рявкнул на смотрителя:

– Что стоишь? Посылай на работы!

Фищев скомандовал надзирателям, те забегали, стали разбивать кандальников на партии. Тюремщик повернулся к начальству:

– Не угодно ли ко мне? Замерзли же… Чаю попить, и не только…

Таскин оживился.

– Да, холодно по утрам… Водки было бы сейчас в самый раз. Как, Алексей Николаич?

– Можно. Но сначала сделаем одну вещь.

– Что за вещь?

– Иногда беглые прячутся в самой тюрьме. Надо ее обыскать.

– Беглые – в тюрьме? – расхохотался Таскин. – Сразу видать ученого человека! Кабинетного, я хотел сказать, работника. Это даже для анекдота не годится!

Смотритель неуверенно хихикнул, а Машинский поглядел на сыщика с интересом. Лыков ответил:

– Я, господин практик, всю Сибирь этапом прошел, исполняя августейшее поручение. И чем на самом деле живет тюрьма, знаю много лучше вас. Желаете поспорить?

– Нет, ну…

– Господин штабс-капитан, – сыщик повернулся к офицеру. – Дайте мне двух сообразительных ефрейторов. Которые никого не боятся.

– Есть, и как раз такие! Арешкин, Струмилин, ко мне!

Подбежали два линейца, ловкие, плечистые.

– В распоряжение господина надворного советника.

– Есть!

Лыков пошептался с солдатами и решительным шагом направился в казарму. Один ефрейтор нес перед ним фонарь, другой тащил крепкий длинный рычаг. Остальное начальство, заинтригованное, шло следом.

Сыщик заставил караульных шарить рычагом под нарами. В проход полетели какие-то мешки, узлы, корзины с грязным барахлом. Воздух внутри, казалось, можно пощупать – такой он был густо-вонючий. Обыскав весь барак, солдаты нашли водку, карты и много другого запрещенного, однако беглых не обнаружили.

– Ну а я что говорил! – обрадовался Таскин, но невозмутимый Лыков уже шел в другой барак. Как только сунули там лагу в печной угол, сразу на кого-то наткнулись.

– В тепле прячется, – констатировал Алексей. – Дай-ка мне деревяшку.

Он взял рычаг наизготовку. Штабс-капитан нагнулся и сказал в темноту:

– Вылазь, не то прикажу стрелять.

Послышалось тяжелое дыхание, возня, и из-под нары появился человек.

– Вот и настоящий Редькин, – узнал его сыщик. Дал выбраться наружу и сильно приложил рычагом по спине:

– А не кусайся!

Ефрейторы выволокли незадачливого беглеца на улицу. Таскин был сконфужен.

– Прошу меня простить, Алексей Николаевич… за кабинетного работника. Вижу, был не прав. Нет ли там и второго?

Но Садрутдинова нигде не нашли. Начальник округа и штабс-капитан помирились и разработали план дальнейшего поиска. Решили усилить караулы вокруг старых копей и временно остановить там добычу угля. Если беглый внутри, то хлеба ему никто не принесет. И он сам от голода и жажды выберется наружу. Неделя такого режима откроет преступника. А не откроет – значит, он уже на материке.

Позавтракав у смотрителя водкой и закуской, гости засобирались домой. Хозяину поручили проверку Дуйской тюрьмы, но больше для проформы. Она не кандальная, и народ там сидит второсортный. Хватит с них и Фищева…

Перед отъездом Лыков забрал бумаги на Ваньку Пана и пошел в караулку. Каторжный стоял без кандалов, с мешком в руках, такой же растерянный. Увидев фуражку с кокардой, он вытянулся в струну. Сыщик сказал:

– Здорово, Иван. Помнишь меня?

Парень всмотрелся и ахнул:

– Лыков! Так ты… виноват, ваше высокоблагородие!

– Да, я был «демоном» шесть лет назад. Сейчас вот командирован на Сахалин. Ненадолго.

Ванька Пан глядел на сыщика во все глаза и не знал, что ответить.

– Мне нужен денщик на время, пока я здесь. Пойдешь ко мне?

– Я… эта…

– Дурак! – прошипел Лыков. – Соглашайся! Поживешь при мне несколько месяцев, хоть от рудников отдохнешь. Цепи я с тебя уже снял. Ну!

– Так точно, согласен!

– Зови меня Алексей Николаевич. А там разберемся, что с тобой дальше делать. Пойдем!

Они выбрались на улицу. Збайков взвалил на спину мешок, оглянулся. Страшная Воеводская тюрьма смотрела на него мрачными окошками казарм. Часовые с примкнутыми штыками стояли через каждые пятьдесят шагов. Ветер гнал с моря свинцовые тучи.

– Все, Иван. Ты сюда больше не вернешься. Если сам не сглупишь!

Каторжный глядел, до конца не веря, хотел спросить, но не решался.

– Что?

– А почему вы… именно меня?

– Тогда в Дорогомилове ты показался мне приличным человеком. Не из таких, что грабят нагих. Так ведь?

– Ну… совесть не пропил. Но ежели вы думаете, что Ванька Пан станет вам за это плесом бить [31], лучше сразу верните меня обратно.

– Мне нужен денщик, а не доносчик.

Збайков снова оглянулся на тюрьму, и лицо его дрогнуло.

– Раз так, спасибо вам, Алексей Николаич! Уж по гроб жизни… чем хошь отработаю… Худо здесь. Очень худо.

От пролетки раздался голос Таскина:

– Скоро вы там?

Каторжный кое-как разместился на облучке возле Буянова. Алексей сел, задернул полость. Лошади рванули, будто наперегонки. Обратная дорога при свете дня показалась не такой мрачной, как в темноте. То и дело мелькали селения: Красный Яр, Бутаково, Ново-Михайловское. В последнем, самом большом, сделали остановку. Таскин повел Лыкова в добротный, крытый железом пятистенок. На огромном дворе ревела скотина, при доме оказалась лавочка. В ней и обнаружился хозяин, поселенец Потемкин, самый богатый на Сахалине человек. Хитрый, фальшиво-благообразный старик угостил начальство пивом. Он не понравился Лыкову, и сыщик с облегчением вернулся в коляску.

В Александровске коллежский и надворный советники расстались. Договорились встретиться в канцелярии округа в шесть пополудни – ожидались новости из Рыковского. Если в Дуэ открыли двух беглых, сколько их там, за горами?

Алексей повел Ваньку Пана на квартиру и первым делом велел «казнить вшей». Денщик подполковника как раз топил для начальства баню. Каторжного продрали со щелоком и переодели в солдатское белье. Уже чистого накормили и напоили настоящим чаем, из лыковских запасов. Арестантское платье прокалили, а потом еще прогладили утюгом.

Збайков, умиротворенный и сытый, смотрел вокруг и терялся… Чудеса продолжились. Явился ротный парикмахер, остриг парню голову на солдатский же манер и подровнял бороду. Потом вдвоем с Лыковым они поехали в Александровку. Там в магазине известного Ландсберга купили готовую пару порядочного сукна, картуз, сапоги, две рубахи, тиковый жилет, две пары белья и даже часы из томпака. Иван переоделся, взглянул на себя в зеркало и расправил плечи. И стал наконец немного походить на того маза дергачей, которого слушалось все Дорогомилово… Правда, едва они вышли из лавки, как им встретился смотритель центральных складов. Каторжному пришлось торопливо сдергивать только что обретенный картуз. С чиновником в лавку проследовала смазливая разбитная поселка – видать, тоже за обновками. «Сам» был в шелковой жакетке и цветном галстуке; не иначе, любовь…

Когда они вернулись на квартиру, Лыков вручил денщику «синенькую». И объяснил, что это подъемные. Он будет платить Ивану по десятке в месяц, с хозяйскими харчами. На пятерку же хорошо бы угостить денщиков и ординарцев батальонного командира, чтобы наладить отношения. А то они оба живут тут на всем готовом…

Вздремнув полчаса, Лыков направился в канцелярию Александровского округа. Сперва он убедился, что Збайкова действительно перевели в разряд исправляющихся. Еще сыщик забрал аттестат на вещевое довольствие. Провиантский не взял – как-нибудь они вдвоем прокормятся, а вот полушубок и шапка с наушниками Ивану зимой понадобятся. Лыкова к этому времени на Сахалине уже не будет, пусть хоть бумаги все останутся выправленными.

Таскина в канцелярии не оказалось, и Алексей вернулся на квартиру. Пора было обедать. Он вызвал повара, заказал «мяса побольше» для нового денщика и пошел его искать. Ванька Пан обнаружился в спальне. Он разложил содержимое мешка и перебирал его. Сыщик разглядел запасные подкандальники, взял их и молча выбросил в помойное ведро.

– Эх!

– Они тебе больше не нужны.

– Алексей Николаич, новые почти были! За такие двоегривенный дают!

– Обойдешься. Скажи, пива солдатам купил?

– А то! Две дюжины. И колбасы целый круг. Вечером, как вы с их подполковником покушаете, мы и угостимся.

Таубе пришел в восьмом часу довольный – местная военная команда стояла высоко. Четыре роты батальона расположились в главных пунктах острова: Александровске, Дуэ, Рыковском и Корсаковске. Также примерно в тридцати местах имелись посты – главным образом по берегу Татарского пролива, где всегда бегают. Узнав, что Алексей собирается в Тымовский округ, барон объявил, что едет с ним. Проинспектировать тамошнюю команду, а заодно потолковать с офицерами о сахалинской «цепочке» – что они об этом думают. Все равно Буффаленку вместе с остальными еще неделю сидеть в карантине.

Алексей познакомил друга со своим новым денщиком. Сказал коротко:

– Он налетчик, но из порядочных. Будет помогать мне вести хозяйство.

Таубе принял «порядочного налетчика» добродушно – почему бы и не быть таким? Ванька Пан прислуживал им за столом. Сначала он путал солонку с перечницей, но потом освоился. Работа оказалась много легче, чем в Дуйских угольных копях… Сыщик и разведчик подбирались уже к десерту – пышкам с маком, как вдруг в комнату ворвался Таскин.

– Прошу меня извинить, господа, но срочная депеша от Ливина! Это смотритель Рыковской тюрьмы.

– Ах да, помню. И что в ней?

– Поверка не состоялась.

– Почему? – встал из-за стола Алексей. – Ливина опередили?

– Да. Ночью бежали пятеро, самые опасные. Генерал уже объявил тревогу, как полагается в подобных случаях.

– Тревогу? – удивился сыщик. – Здесь, в Александровском посту?

– А чему вы удивляетесь? – в свою очередь изумился коллежский советник.

– Из Рыковского ближе к берегу Охотского моря!

– Далось вам это Охотское море! – застонал в раздражении Таскин. – Не дураки бежали! Все бессрочные, им терять нечего. От них до нас напрямую всего сорок верст. Послезавтра будут здесь. И вопрос только один: в какой точке Татарского пролива эти негодяи решат переправляться.

– Ну, вот вы тут их и ловите, – заявил Лыков. – А я поеду в Рыковское. Иван! Пирушка отменяется. Собирай вещи!

Примечания

23 Обратники – беглые, возвращенные на каторгу.

24 Василий Федорович – прозвище кайзера Вильгельма II Фридриха в России.

25 Ныне архипелаг Риоу.

26 П.А. Грессер – в 1882–1883 годах столичный обер-полицмейстер, в 1883–1892 годах – градоначальник.

27 См. книгу «Между Амуром и Невой».

28 Маз – главарь шайки (жарг.).

29 См. книгу «Выстрел на Большой Морской».

30 Учетный – домушник (жарг.).

31 Бить плесом – доносить (жарг.).