Вера перехватила мамину руку на двенадцатой ступеньке и почувствовала, как та повисла всем весом. Зинаида Фёдоровна стояла, вцепившись в перила, и дышала коротко, со свистом. Ходунки Вера несла подмышкой — на узкой лестнице хрущёвки с ними не разойтись.
— Мам, ещё шесть ступенек. Шесть, и всё.
— Я считать умею, Верочка. Не первый раз, значит, замужем.
У мамы была эта манера — вставлять «значит» в любое предложение, даже когда задыхалась на лестнице.
Месяц назад позвонил Костя. Вера как раз проверяла у Настьки тетрадь по геометрии — дочь в девятом классе, ОГЭ на носу, а в тетради половина задач без решения, только ответы, списанные откуда-то.
— Слушай, тут такое дело, — Костя говорил быстро, напористо, как человек, который уже всё для себя решил и звонит не советоваться, а сообщить. — Командировка на Сахалин, полгода минимум. Платят — ну, Сахалин, сама понимаешь. Надбавки, северные, суточные. Ты же возьмёшь маму?
Вера отложила тетрадь.
— Костя. У меня двушка. Двое детей. Ипотека двадцать восемь тысяч в месяц. Серёжа на вахтах через месяц. Как я её возьму?
— Ну, на полгода. Я вернусь — сразу заберу. Она же не лежачая, Вер. Сама ест, сама одевается. Ей только с лестницей помочь и таблетки проследить.
— А если я не могу?
Пауза. Короткая, рассчитанная — Костя всегда умел держать паузу так, чтобы в ней звучал упрёк.
— Ну не в дом престарелых же, Вер. Она нам мать.
Он говорил «нам», но имел в виду «тебе». Потому что Костя последние шесть лет, с тех пор как мама сломала шейку бедра, жил с ней в своей трёхкомнатной на Щёлковской и каждый семейный созвон умел ввернуть, как это нелегко. Как он не может привести женщину, потому что мама. Как он не может уехать в отпуск, потому что мама. Как он, в общем-то, положил жизнь.
Вера всегда чувствовала себя виноватой. Шесть лет. Костя один, без семьи, без детей, а она — вроде как устроена, и квартира, и муж, и ипотека, правда, но всё равно. Когда он сказал «ты же возьмёшь?» — это не был вопрос. Это была расписка, которую Вера подписала шесть лет назад, когда позволила Косте забрать маму к себе и сказала «спасибо».
— Ладно, — сказала Вера. — Привози.
Серёжа узнал вечером. Вера специально дождалась, пока дети уйдут к себе.
— На полгода, — повторил Серёжа и поставил кружку на стол так аккуратно, будто боялся разбить. — А дети где будут?
— В зале. Диван раскладывается.
— У Насти через три месяца экзамены. Ей нужна своя комната.
— Серёж, я понимаю. Но это мама.
Серёжа встал, убрал кружку в раковину и вышел. Не хлопнул дверью. Не сказал ничего обидного. Просто вышел — и этим сказал всё. Он не из тех, кто скандалит. Из тех, кто молчит, и его молчание заполняет квартиру до потолка.
Зинаида Фёдоровна приехала во вторник. Костя привёз на такси — сам нёс сумки, мать вёл под руку. Был деловитый, весёлый, даже Насте подарил набор маркеров, а Димке — пауэрбанк.
— Мам, тут хорошо. Верочка за тобой присмотрит. Правда, Вер?
— Правда, Костя. Езжай.
Он уехал через сорок минут. Обнял маму в дверях, сказал «я буду звонить каждый день» и уехал. Звонил потом раз в неделю, по воскресеньям, минут по десять.
Первые недели были терпимыми. Мама — не обуза в чистом виде, это Вера понимала и без напоминаний. Зинаида Фёдоровна чистила картошку, сидя за кухонным столом на табуретке с подушкой. Рассказывала Насте про свою молодость — как работала на почте, как ходила в поход на Байкал, как однажды потерялась в Москве в семьдесят восьмом году и попала на съёмки фильма случайно, стояла в массовке. Настя слушала, забыв про телефон. Даже Димка, который в тринадцать лет считал весь мир ниже своего достоинства, подсаживался и спрашивал: «Баб, а дальше?»
Мама смотрела с Настей какой-то турецкий сериал — по три серии за вечер, обсуждали потом героев, будто подруги. Вера заглядывала в комнату и видела: дочь на кровати, бабушка в кресле, между ними миска с яблоками, порезанными дольками, потому что у Зинаиды Фёдоровны с зубами плохо и целое яблоко ей не укусить.
Но ночами мама путала день с ночью. Вставала в три, шла на кухню, гремела ходунками по коридору. Включала свет и начинала протирать стол — ей казалось, что утро. Вера просыпалась от звука, вставала, уводила маму обратно, ложилась — и уснуть уже не могла. Будильник на шесть тридцать, работа к девяти, маршрутка, потом автобус, потом весь день за компьютером в отделе закупок, и веки тяжёлые, и буквы плывут.
Ещё ванная. Мама мылась сама, но Вера стояла за дверью — один раз Зинаида Фёдоровна поскользнулась на мокром кафеле и чудом схватилась за полотенцесушитель. С тех пор Вера стояла и ждала, и каждый раз, когда из ванной доносился любой звук — стук, всплеск, шорох, — у неё перехватывало дыхание.
Таблетки. Шесть штук утром, три вечером. Мама путала, забывала, иногда пила утренние дважды. Вера завела контейнер-органайзер, подписала маркером «УТРО» и «ВЕЧЕР», но мама обижалась: «Я, значит, что, уже совсем из ума выжила?» И открывала не тот отсек.
Вера спала по пять часов. Иногда по четыре.
В конце второго месяца позвонила тётя Люба — мамина сестра из Рязани.
— Верочка, ну как вы там? Костя говорит, мама у тебя прямо расцвела. Говорит, ты хорошо справляешься.
— Рада, что Костя так считает.
— Да работает он, говорит, с утра до ночи. Сахалин — это же край земли, там и связи-то нет нормальной.
Вера промолчала. Связь у Кости была — он каждую неделю выкладывал во ВКонтакте фотографии. Рыбалка, крабы, сопки. На одной он стоял в компании, держал рыбу размером с Димку и улыбался так, как не улыбался, наверное, лет пять. У Веры его страница была открыта в закладках. Она заходила туда каждое воскресенье после его звонка. Не знала зачем. Может, чтобы убедиться, что там, на Сахалине, он тоже чем-то жертвует. Но на фотографиях жертвы не было — только крабы и закаты.
Три месяца. Вера привыкла к ступенькам, к ночным подъёмам, к таблеткам. Не привыкла к тому, как Серёжа приходил с вахты на свои две недели дома и обнаруживал, что в квартире стало тесно.
Его раздражало не конкретное — а всё разом. Ходунки в коридоре, об которые он спотыкался в темноте. Занятая ванная. Сериал по вечерам вместо тишины. Настино ворчание — «опять я в зале, у Маринки своя комната, а я как бомж». Димкин рюкзак в прихожей, брошенный прямо на мамины ортопедические ботинки.
Он не скандалил. Варил себе пельмени в одиннадцать вечера, когда все укладывались, ел один на кухне и смотрел в телефон.
Однажды Вера вышла к нему, села напротив.
— Серёж.
— Что?
— Ещё три месяца. Костя обещал.
— Угу.
— Ну что ты хочешь, чтобы я сделала?
Он поднял глаза.
— Я хочу, чтобы ты позвонила брату и сказала: «Забери мать». Вот что я хочу.
— Он на Сахалине.
— Он в интернете рыбу держит. На Сахалине он или нет — мне без разницы. Мне разница — ты. Ты на себя в зеркало давно смотрела?
Вера не стала отвечать, потому что смотрела. И видела.
Звонок от Кости пришёл в четверг, не в воскресенье. Уже от этого стало тревожно.
— Слушай, Вер, тут такое дело. Меня сократили. Проект закрыли, всех подрядчиков — под расчёт. Я уже в Москве.
— В Москве?
— Ну да. У Лёхи пока остановился, помнишь Лёху моего, с института?
— Костя. Ты в Москве. Когда заберёшь маму?
— Вер, ну подожди. Я без работы. У Лёхи однушка, я на диване. Мне сейчас нужно на ноги встать. Месяц-два максимум.
— Ты сказал «полгода». Уже три прошло.
— Ну я же не знал, что сократят! А теперь что? У меня нестабильность, Вер. Ну ты же понимаешь.
Нестабильность. У Кости — нестабильность. У Веры — мама, которая вчера забыла, где туалет, и расплакалась в коридоре от стыда. У Веры — дочь, которая готовится к экзаменам на раскладном диване, потому что в её комнате стоят ходунки и пахнет мазью для суставов. У Веры — муж, который разговаривает с ней одними «угу». А у Кости — нестабильность.
— Месяц, Костя. Месяц — и забирай.
— Ну, я постараюсь, — сказал Костя тем тоном, которым люди говорят «отстань».
Месяц прошёл. Костя не забрал. Вера звонила — он не брал трубку, перезванивал через день, извинялся коротко: собеседования, резюме, всё сложно.
На работе Веру вызвала начальница.
— Вера Николаевна, третий раз за месяц — накладные не сходятся. Вы меня слышите?
— Слышу, Татьяна Петровна. Исправлю.
— У нас не благотворительный фонд. Ещё раз — напишу служебную.
Вера исправила накладные и просидела в туалете десять минут, потому что нужно было побыть одной хоть где-нибудь. В двушке с мамой и детьми «одной» не бывает. В маршрутке не бывает. На работе не бывает. В туалете на работе — бывает, но десять минут, не больше.
Настя скатилась на тройки. Не потому что глупая — потому что устала. Готовиться к ОГЭ в зале, где Димка играет в телефон, а бабушка просит переключить канал, невозможно. Вера записала дочь на дополнительные занятия по математике — четыре тысячи в месяц, которых не было в бюджете. Нашла, перекроив статью на продукты.
Димка стал огрызаться. На любую просьбу — «а чё сразу я?». Когда Вера попросила помочь бабушке дойти до кухни, он сказал: «Пусть дядя Костя помогает, это его мама».
— Она и моя тоже, — сказала Вера.
— Ну тогда и его тоже. А он где?
Вера не нашлась что ответить.
На исходе пятого месяца позвонила тётя Люба.
— Верочка, я тут с Костей разговаривала. Он переживает за маму, говорит, она похудела. Говорит, ты её, может, не очень хорошо кормишь?
Вера стояла в коридоре, в одной руке телефон, в другой — мокрая тряпка, потому что мама опрокинула стакан с компотом на пол и расстроилась до слёз, и Вера её успокоила, усадила обратно, и пошла вытирать.
— Тёть Люб. Она похудела, потому что болеет. Ей семьдесят восемь, у неё перелом шейки бедра, давление, суставы. Я делаю всё, что могу.
— Ну, Костя говорит...
— А что Костя делает? Тёть Люб, вот вы с ним разговариваете — он вам рассказывает, как переживает. А мне он звонит раз в неделю на десять минут. Он в Москве уже два месяца. У него своя квартира. Трёхкомнатная. Пустая.
— Так он же работу ищет, Верочка. Ему тяжело.
— А мне?
Тётя Люба вздохнула, сказала: «Ну, вы уж там сами разберитесь, я в ваши дела не лезу» — и положила трубку.
Вера набрала Костю в тот же вечер. Он взял сразу — видимо, не ждал.
— Костя, это я. Ты рассказываешь тёте Любе, что я маму плохо кормлю?
— Я не так сказал. Я сказал, что она выглядит плохо на фотографиях.
— На каких фотографиях? Ты её полгода не видел!
— Мама мне присылает. Ну, селфи.
— Мама не умеет делать селфи, Костя. Настя ей фотографии делает. И мама на них — в чистой одежде, в кресле, с яблоками. Она не голодная. Она больная. Ты вообще понимаешь разницу?
— Вер, ты чего кричишь?
И тут Вера закричала. Так, что Димка высунулся из зала, а Настя захлопнула дверь комнаты — мамину бывшую дверь, за которой теперь спала бабушка.
— Я кричу?! Ты бросил маму на меня и уехал! Потом вернулся и не забрал! Сидел у друга два месяца, а у тебя квартира пустая стоит! Ты ни разу не приехал её навестить! Ты не прислал ни рубля за пять месяцев! А теперь жалуешься тёте Любе, что я плохо справляюсь?!
— Я не жаловался...
— Ты забираешь маму. Через неделю. Или я привезу её к тебе на такси и оставлю у двери.
Вера сбросила звонок и положила телефон на стиральную машину в ванной, потому что пальцы не слушались. Стояла и смотрела на запотевшее зеркало над раковиной. Потом взяла тряпку, вытерла зеркало и пошла к маме.
Зинаида Фёдоровна сидела в кресле, сериал стоял на паузе.
— Верочка, я всё слышала.
— Мам...
— Я, значит, обуза. Я понимаю.
— Ты не обуза, мам. Костя — обуза.
— Он мальчик. Мальчики, они — ну, такие.
Вера села на край кровати и подумала, что маме семьдесят восемь лет, и она до сих пор называет сорокачетырёхлетнего мужика «мальчиком». И что в этом — вся история их семьи. Костя — мальчик, ему можно. Вера — девочка, она справится.
Костя приехал через девять дней. Не через неделю — через девять. Вера считала.
Он вошёл, не снимая обуви, сказал: «Мам, поехали» — и начал собирать сумки. Вера стояла в дверях комнаты и смотрела, как он складывает мамины вещи. Небрежно, торопливо — кофты в пакет, тапочки в пакет, лекарства горстью в сумку.
— Контейнер с таблетками — в тумбочке. Подписано, — сказала Вера.
— Угу.
— Давление мерить утром и вечером. Тонометр — в чехле.
— Угу.
— На приём к ортопеду — двадцать третьего. Талон в кармашке сумки.
Костя не ответил. Застегнул сумку, помог маме подняться, подал ходунки.
Зинаида Фёдоровна обняла Веру в дверях. Долго держала, не отпускала.
— Спасибо, Верочка. Ты, значит, молодец.
— Мам, звони.
Костя вынес сумки, не обернулся. Вера стояла в дверях и слушала, как мама спускается по лестнице — медленно, ступенька за ступенькой. Дверь подъезда хлопнула.
Серёжа вышел из кухни, посмотрел на пустой коридор — без ходунков, без ортопедических ботинок — и впервые за три месяца обнял Веру. Просто обнял, ничего не сказав.
Настя вечером перенесла вещи обратно в свою комнату. Сняла постельное бельё, постелила своё, открыла учебник. Потом закрыла, нашла пульт и включила тот самый сериал. Посмотрела пять минут и выключила.
Костя не позвонил ни через день, ни через неделю. Вера тоже не звонила. Мама писала сообщения — короткие, с ошибками, набранные одним пальцем: «Верочка всё хорошо целую». Вера отвечала: «Мам целую. Таблетки пила?»
Прошло два месяца. Потом четыре. Потом почти год.
Костя позвонил в марте. Вера стояла в очереди в «Магните», загружала продукты на ленту.
— Слушай, Вер, тут такое дело.
— Что?
— Командировка. Красноярск. Три месяца.
— И?
— Ну, маму надо куда-то.
Вера поставила кефир на ленту, за ним — гречку, за гречкой — масло. Кассирша пробивала, пикало.
— Костя. Слушай внимательно. Маму я возьму на месяц. Не на три. На один. Через месяц ты находишь замену — сиделку, другую родственницу, свою девушку, мне всё равно.
— Вер, сиделка — это же...
— Двадцать пять тысяч за приходящую. Это твои расходы. Плюс ты переводишь мне пятнадцать тысяч в месяц на питание и лекарства. И талоны к врачам оформляешь заранее. Через госуслуги, я тебе покажу как.
— Вер, ну это жёстко как-то.
— Жёстко было, когда ты полгода жил в Москве, а мама была у меня. Это не жёстко. Это нормально.
Костя замолчал. Вера успела расплатиться, сложить продукты в пакет и кивнуть кассирше.
— А может, — начал Костя, и Вера услышала, как он облизнул губы перед тем, как сказать, — может, есть какой-нибудь пансионат? Ну, хороший. С уходом. Я бы оплатил.
Вера остановилась у выхода из магазина. С пакетами в руках, среди людей, толкавших тележки к машинам. Пансионат. То есть дом престарелых. Костя — тот самый Костя, который год назад сказал ей «ну не в дом престарелых же, она нам мать» — теперь предлагал пансионат. Потому что это не сестра предлагает, а он сам. А когда сам — это уже не предательство, а «разумное решение».
— Нет, Костя, — сказала Вера. — Никакого пансионата. Она наша мать. Твои слова, помнишь?
Он молчал.
— Ладно, — сказал наконец. — Ладно, хорошо.
Вера убрала телефон, подхватила пакеты и пошла к остановке. На полпути достала телефон снова и записала в заметки: «Сиделка — найти агентство. Талон ортопед — апрель. Раскладушка — проверить, не сломалась ли». Потом подумала секунду и добавила: «Серёже сказать сегодня».
Подхватила пакеты обеими руками и пошла дальше.